Первой заговорила блондинка, Грета, её голос был низким, хрипловатым от сигарет и нарочито томным:
«Ну наконец-то, наши герои труда! Мы уж по слухам думали, вы там решили всё сами попробовать, от бифштекса до… десерта». — Она медленно провела языком по ободку бокала.
Рыжая, Лизель, звонко рассмеялась, поправляя прядь волос:
«Ой, Мориц, не рассказывай подробностей. Опять этот запах от тебя… озона и чего-то едкого. Хотя», — она лукаво сощурилась, — «говорят, у вас сегодня был особенно жаркий день. Опять отбивали свой "бифштекс" от этих диких русских медведиц?»
Sturmbannführer Вебер, уже скинув китель и расстегнув воротник безупречной рубашки, с лёгкой, почти человеческой улыбкой подошёл к Лизель и положил руку ей на талию.
«Фройляйн Лизель, ваша проницательность пугает. Но сегодняшнее блюдо, увы, было слишком хорошо прожарено. Для наших целей».
«Скучно!» — фыркнула Грета. — «Все ваши эксперименты, протоколы… А шампанское тёплое становится. Открывайте, Мориц, хватит считать банкноты».
Директор Мориц стоял у стола, где открытый кожаный чемодан демонстрировал аккуратные пачки рейхсмарок и швейцарских франков. Его гость — упитанный господин в безупречном гражданском костюме, представитель «бернских друзей» — одобрительно кивал.
«Прекрасный итог, герр директор. Обергруппенфюрер Освальд Поль будет весьма доволен эффективностью. И… сопутствующими результатами».
Мориц щёлкнул замками, повернулся к женщинам, и маска начальника секретного комплекса окончательно растаяла, сменившись выражением усталого, но довольного жизнью дельца.
«Простите, meine Perlen, дела». — Он ловко откупорил бутылку, не дав пробке громко хлопнуть. Пена, как сливки, заполнила бокалы. — «Выпьем за точность. За немецкую точность во всём: в науке, в финансах… и в удовольствиях».
«За точность!» — повторила Грета, пригубив, и тут же, сделав большие глаза, добавила: — «Ой, а это правда, что у неё там, внутри, всё спекается, как в хорошем штоллене?»
Вебер тихо засмеялся, Лизель игриво толкнула его плечом. Гость-швейцарец благосклонно улыбался, наблюдая за сценой, как за интересным спектаклем.
Где-то далеко, сквозь толщу бетона, скалы и роскошных ковров, почти не доносился сдержанный лай и хруст, из-за которых охранникам пришлось разнимать и оттаскивать собак посреди их пирушки. Но здесь, под нежный смех, звон хрусталя и шёпот обещаний, его не было слышно совсем. Здесь царила такая сладкая, гордая, но изящная немецкая цивилизация. А тот самый гвоздь, что был в руке у Татьяны, возможно, до сих пор лежит на полу керамической камеры, опаленный нагаром.
Конец