— А как расплачивается Никлаус?— резко спросила Беатрис. — Как расплачиваешься ты за свои решения?
Элайджа молчал, наверное, целую минуту, просто глядя на Беатрис в упор. А ей вдруг ни с того ни с сего стало совестно за этот выпад. Хотя она не понимала почему.
— Все мы платим свою цену, — вдруг тихо сказал Элайджа и взял в руки бутылку. Беатрис опустила взгляд и молча смотрела, как он наливает себе виски. И по мере того, как заполнялся его стакан, ее тоже заполняло какое-то неопределенное, тревожное ощущение, напомнившее то, которое захлестнуло ее, когда она в первый раз увидела отца в гробу. Ощущение противоестественной пустоты и неполноценности. Как будто у нее оторвали руку или ногу.
Музыка гремела и била по спине.
— Ты, как я понимаю, знаешь о том, что Майкл нашел нас в Новом Орлеане, верно? — спросил Элайджа, затыкая бутылку пробкой. — Это случилось всего через пять лет после твоего… гм… ухода. Если я все правильно помню, тогда ты уже перебралась Нью-Йорк. Город, который приютил нас, который был нам домом, горел, а мы ничего не могли поделать…
Беатрис уронила взгляд в стакан, вцепившись в него обеими руками.
«— Вы даже не можете себе подобного представить, герр профессор.
— Удивите меня.
— Я хочу поджечь этот город. Уничтожить. Растоптать. Стереть к черту. Он не принес мне ничего, кроме страданий».
—…мы могли только в который раз бежать. Удивляться в принципе нечему, это было неминуемо, но мне почему-то казалось, что больше такого не случится.
— Ты хочешь, чтобы я тебе посочувствовала? — перебила его Беатрис. — Сложные отношения с папочкой, все такое. Мой профиль, — она хмыкнула и сделала глоток из своего стакана.
Какое-то время Элайджа ничего не говорил – он смотрел на нее так пристально, словно ждал чего-то. А она не понимала, чего – даже не конкретно сейчас, а вообще. Может быть того, что она бросится на пол у его ног, как раскаявшаяся блудная дочь, и начнет извиняться, говорить, что ничего этого не хотела, как это жутко, страшно и ужасно быть одной, как она его сильно любит и какая она дура, что оставила его…
Но таких планов у Беатрис не было.
Он никогда не был хорошим отцом. Почему тогда она обязана быть хорошей дочерью?
— Зачем столько яда? — спросил Элайджа, глядя на нее все тем же сверлящим, противным взглядом. — Все это время я делал так, как хотела ты. Я не только сам не отправился за тобой, я остановил Никлауса, — резко сказал он, теряя свое прежнее непробиваемое хладнокровие. — Ты ведь была бы очень рада встрече с дядей, да? — не без издевки осведомился Элайджа, заставив ее невольно сжать плечи. — Поверь, он был бы, — небольшая пауза, и его голос снова спокоен и безэмоционален: — Взамен я прошу тебя лишь выслушать. Не так много, согласись.
Она услышала, как позади них, ближе к сцене, с грохотом разбили бутылку.
— Вот как, — коротко сказала Беатрис, откинулась на спинку стула и поджала губы. — Значит, взамен? — тише и злее переспросила она и снова опустила голову, чтобы видеть лицо отца. — Может быть, мне потом еще и Никлауса выслушать? Чтобы было честно, м? — она поднесла стакан ко рту.
— Я не видел Никлауса с конца тридцатых годов.
Беатрис подавилась и несолидно хрюкнула в стакан.
— Что? — она вытерла нос, в который попал виски.
— Я оставил его в Германии. Все это время я был один, как и ты, — Элайджа помолчал секунду. — После появления Майкла нам пришлось разделиться. Больше шансов на выживание. Ты понимаешь.
Беатрис с трудом удержалась от того, чтобы хлопнуть в ладони.
Главный идеолог «Вместе и навечно».
Какая ирония.
— Значит, дядя Ник придавался экзистенциализму? — справившись с первым удивлением, поинтересовалась она, а после сделала большие страшные глаза и со значением покивала. — Поиск внутренних врагов, абсурдность существования, бессмысленность жизни… Ему подходит, — Беатрис ухмыльнулась, достала сигарету, подняла зажигалку и бесцеремонно закурила. — Он уже обосновал расовую теорию превосходства гибридов, или это до сих пор проект?
Лицо Элайджи на какой-то миг скрылось от нее за облачком дыма. Было видно только, как мрачно сверкнули его темные глаза и тут же потухли.
Она смотрела на него, не отрываясь так, что дым резал глаза, потом машинально струсила пепел прямо в стакан.
— Ты моя дочь, Беатрис, мы с тобой связаны кровью, до конца дней, — Элайджа проигнорировал ее наглое поведение. — И это самое главное, все, что важно. Сейчас ты не хочешь меня слушать, и я вижу, что и нескоро захочешь, ты до сих пор зла на меня, я понимаю, но… все, что я делал – только ради наших близких и ради тебя в первую очередь. Поверь мне. Я не лгу.