Казалось, всегда до тошноты владеющий собой Элайджа сейчас задымится. Он молча наблюдал, как Кол достает из завала книг кружку и наливает себе выпить, но по его челюсти быстро-быстро ходили желваки.
Повисла нехорошая тишина.
— Я думал, тебе хватит стыда, — голос Элайджи был похож на ледяной металл. У Кола спина заныла от его буравящего взгляда. Он замер, но повернулся к старшему брату не сразу, а, когда повернулся, осмотрел все вокруг себя, кроме Элайджи. Потом повернулся еще раз. И снова огляделся. И только потом уставился на Элайджу с глубочайшим недоумением:
— А я вот семьсот лет ломал голову, чего же не хватает тебе. Ау, чистая советь? Чистая совесть, моего благородного брата? Где же ты? Ой, — он в чисто девчачьем испуганном жесте прикрыл большой мужской ладонью рот и выпучил глаза. — Кажется, ее нет.
— Кол, неужели Никлаус не дал тебе понять, что у нас нет времени на твои бесконечные игры?!
Очевидно, он превзошел сам себя, раз теперь на него хотели наброситься одновременно оба брата.
— Никаких игр, одно-единственное требование. Нет, даже просьба. Освободи Беатрис, — сказал Кол, пожав плечами и снова устраиваясь в кресле. — И если она решит отправиться за вами к дальним берегам… так и быть, это будет наше общее жизненно важное решение. Все честно, — правда, даже удавиться хотелось от такой честности. — Но я бы не советовал так грубо разговаривать с тем, кто знает правду о том, кто убил ее мать.
Встрепенувшийся Элайджа посерел. Это был запрещенный прием. Нож в спину, последний туз в рукаве, который Кол хранил вот уже столько столетий и уже столько раз порывался вывалить на стол прямо перед ошарашенным девчоночьим лицом. Что не позволяло ему? Страх? Совесть? Жалость?
Он так и не успел понять, потому что меньше чем через мгновение Элайджа рванул к нему и схватил за грудки. Передние ножки кресла поднялись, задние с протяжным звуком проехались по полу. А потом кресло полетело к черту.
— Ты рассказал ей?! Отвечай, паршивый засранец! Ты рассказал ей?! Она сделала это, потому что захотела мне отомстить?! — прорычал он, вдавив Кола в стену и встряхнув. Тот даже не сопротивлялся, тяжело дышал, его глаза округлились, а мертвое сердце скакнуло и замерло. — ОТВЕЧАЙ! ОНА ХОТЕЛА МНЕ ОТОМСТИТЬ?!
Внутри Элайджу явно разрывало чувство ужаса вперемешку со странным облегчением. Кол еще немного подыграл ему, а потом его губы растянулись в улыбке, и он беззвучно засмеялся, посмотрев на старшего брата, как на идиота.
— Я ничего ей не говорил, — прохрипел он, посмеиваясь. — Но если ты сейчас свернешь мне шею, я задумаюсь.
Хватка разом исчезла, Элайджа отшатнулся.
— Это была последняя нормальная причина.
Ник уже стоял за его спиной, а после успокаивающе сжал плечо. Элайджа прикрыл глаза и дернул головой.
— Знаем лишь мы трое, ничего не выйдет за пределы этого дома, — Никлаус строго зыркнул на отлепившегося от стены Кола, который болезненно разминал руки. Вокруг его головы расходилась плотная сеть трещин. — Кол, собирайся. Наша семья уезжает.
Кол где-то с минуту смотрел на двух спевшихся братцев, а потом не выдержал и зашелся нервным смехом то ли от своей беспомощности, то ли от какого-то не то лицемерия… не то глупости.
— Наша семья? — повторил он сквозь хохот. — Когда об этом говорит Элайджа, я хоть еще могу списать на то, что он правда верит в эту чушь. Но ты? Ты, Никлаус? — Ник поднял голову, и их взгляды встретились. Выражение глаз брата было нечитаемым, лучше бы Кол увидел там искреннее недоумение. Возможно, его не накрыла бы ярость: — Вы все, которые называете себя семьей и стараетесь уберечь это мать-ее-вместе-и-навечно, — Кол театрально взмахнул руками, — закалываете друг друга в собственных постелях, а если не закалываете, то угрожаете и шантажируете, словно вас окружают не родственники, а воры! И это вы, семья? Моя семья? Да каждый день я, черт возьми, радуюсь, что родился, по вашим меркам, психопатом и презираю всю вашу лицемерную сучью породу! Вы презираете меня, я презираю вас: мы — не семья, мы никогда не были семьей, возможно, когда-то, в прошлой жизни, но сейчас никто из нас не имеет понятия о том, что такое семья. Ты, убивший мать собственной дочери, который теперь не может даже смотреть на нее нормально. И ты, без зазрений совести запирающий братьев, племянницу и сестру в гробы! Я бы выбрал убраться на другой конец света, лишь бы не видеть вас больше никогда, ясно вам? Я не хочу даже, чтобы вы упоминали мое имя рядом с этим гребаным «семья»!
Последнее слово ударилось об стены, пол и потолок. Оно как будто было готово довести все дело до конца и полностью разрушить несчастный дом.