— А зачем тебе это нужно было знать, Беатрис? Ты бы хотела мучиться все эти годы еще сильнее? — спросил Элайджа, отойдя от края крыши и с интересом глядя на дочь.
— Зачем? Мы бы убили его вместе!
Элайджа чуть внимательнее вгляделся в нее.
— Ты рассуждаешь как Майклсон, — без улыбки заметил он.
— Да наплевать! — в сердцах выпалила Беатрис. — Он убил Кола, он убил их всех, он… да ты должен был, мы просто обязаны были превратить его жизнь в ад!
— И все же мы не можем. Кинжал не действует на Никлауса, и ты это прекрасно знаешь. Он абсолютно неуязвим, как бы каждый из нас ни хотел обратного.
Беатрис медленно закачала головой, с ужасом и отвращением глядя на отца.
— Значит, ты… ничего не сделал? Ты просто… ушел?
— Не сделал, — отрезал Элайджа. — Хотя хотел, поверь мне. Я не мог ничего сделать, так же как я не мог помочь своим братьям и сестре, — он замолчал на мгновение, тупо посмотрев, как она поднимает укатившуюся бутылку. — Но сейчас я могу помочь тебе. Если ты вздумаешь полезть на рожон, поверь мне, я спасу твою жизнь даже против твоей воли.
Беатрис почувствовала, как к щекам приливает кровь. Бутылка задрожала в руке, а в памяти зашумели волны, бьющиеся о стены их особняка во Флоренции, с которого и началась мрачная гробовая эпопея. Зачем он ей все это говорит?! От жуткой обиды и несправедливости у нее на глазах выступили слезы, она едва смогла разомкнуть губы, чтобы отпить из бутылки. Рука, сжимавшая горлышко, побелела от напряжения. Потеряй она контроль окончательно, оно бы наверняка треснуло.
— Я твой отец. И ты — единственное, что имеет для меня значение. Девять веков я пытался оградить тебя от необдуманных поступков, но ты никогда меня не слушала и никогда мне не подчинялась. У это были свои последствия, но не менее чем через неделю, когда Никлаус приедет сюда, ты можешь очутиться в море, как и вся наша семья. Или запертой где-нибудь в местном подвале в качестве рычага давления на меня. И тогда мы окажемся в море вместе. Ты должна уехать отсюда. И немедленно.
Раздался громкий треск, и Беатрис дернулась, отбросив остатки лопнувшей бутылки. Руку обожгло болью и пролившимся виски. Элайджа повернулся и, выйдя из падавшей на него тени, увидел заляпавшую ее ладонь кровь. Он попытался подойти, но попятившаяся Беатрис не позволила, быстро подняв осколок и выставив его перед собой.
— Какое право ты имеешь мне это говорить? — слегка задыхаясь спросила она, рука с отколотой бутылкой тряслась перед ее лицом. Глаза застилали слезы злости, обиды и непонимания, так что Элайджа превратился в размытое черное пятно. — Ты что, не понимаешь, что ты делаешь, отец?! — закричала она.
— Я спасаю тебя, — спокойно сказал Элайджа.
— А как же все эти слова о семье?! — надрывалась она. — Опомнись, отец, что ты делаешь?! Ты же сам всегда говорил, что только семья имеет значение! Что это самое главное, светлое и лучшее, что только может быть в жизни! Что ради семьи можно принести любую жертву! И что ты делаешь теперь?! Ты заявляешься ко мне спустя шестьдесят лет и говоришь о том, что пятьдесят из них у меня уже нет семьи и ты все время знал об этом! Не случись приезда Никлауса в Нью-Йорк, ты бы вообще мне ничего не сказал, ведь так?
— Я хотел уберечь тебя от всего этого, от ненависти и жажды мести, которой не дано свершиться. У тебя впервые появилась возможность построить нормальную жизнь, одной, без Майклсонов. Я слишком любил тебя, чтобы ее разрушить, но сейчас у меня нет выбора, — несмотря на все сказанное, его лицо продолжало сохранять непроницаемо-холодное выражение, и потому Беатрис было трудно поверить в услышанное.
— Правда? — задохнулась она. — Ты думаешь, я в это поверю? Поверю в то, что ты вообще хоть когда-то любил меня, хоть кого-то любил, кроме Никлауса?! ДА Я НИКОГДА В ЖИЗНИ НЕ ВИДЕЛА С ТВОЕЙ СТОРОНЫ НИЧЕГО, КРОМЕ ГРЕБАННОГО БЕЗРАЗЛИЧИЯ! — заорала Беатрис, на секунду потеряв над собой контроль.
— И это не давало мне покоя всю мою очень долгую жизнь, но иначе я просто не мог поступить, — резко сказал он. — Я должен был. Я обязан был быть холодным и безразличным, чтобы удержать, сохранить нашу семью. Только вместе мы могли быть сильными. Только так могла быть сильной ты. Со всеми вместе, но без одного меня.
Лицо Беатрис исказилось мученической усмешкой, она прерывисто всхлипнула и отвернулась, отчаянно пытаясь успокоиться. Лишь бы только не смотреть на него и ни на секунду не верить во всю эту дикость. Ни на секунду.