— Кого ты хочешь обмануть? — прошептала Беатрис, глядя, как отец поднимает свою бутылку и снова отпивает из нее. — Ты всегда все делал только ради Никлауса. Ради своего любимого брата. Ты даже не смог вступиться за эту девчонку, Катерину. И сейчас ты снова это делаешь. Прощаешь его. Лебезишь перед ним, — она внезапно широко улыбнулась и сползла по стенке шахты на бетонный пол, усаживаясь на корточки. — Печешься о его благополучии и психическом здоровье. Снова и снова. Опомнись, Элайджа, он убил твою семью. Он не часть твоей семьи. А ты предлагаешь мне бежать и жить как крыса, зная, что убийца моей, твоей, нашей семьи, убийца человека, которого я любила, будет жить вечно и никогда не умрет. Не делай ты этого все девять веков, наша жизнь не вертелась бы вокруг одних только желаний Ника! — выкрикнула под конец она, задрав голову. Ее нижнюю челюсть свело, под глазами на мгновение, словно вспышка молнии, очертились синие вены.
Элайджа уже стоял над ней. Беатрис с трудом удалось подавить инстинктивный порыв отшатнуться.
— Я всегда делал это ради семьи, а не ради него, — сурово сказал он. — И сейчас все, что осталось от моей семьи — ты. Мой ребенок, в котором заключена вся моя жизнь.
Она бессмысленно посмотрела перед собой, на аккуратную шнуровку его тупоносых туфель, сфокусировалась на кончике одного шнурка и сильнее обхватила свои колени.
— Скажи, ты думал о семье, когда, узнав обо всем, ушел и ничего не сделал? — пробормотала Беатрис после долгой паузы и вскинула на отца свой взгляд. — А ты думал обо мне?! — она вскочила с пола, глядя ему прямо в глаза.
— А ты думала обо мне, когда ложилась в постель к моему брату?
Элайджа молча испытывал ее взглядом, но Беатрис уже давно взяла с себя слово не плакать — собрав все силы в кулак, она втянула сопли и уставилась на отца самым злющим взглядом, на который была способна. По щекам у нее катились слезы, но в той ненависти, которая в этот момент горела у нее в глазах, можно было ковать железо.
На пару минут на крышу опустилась звенящая тишина. Дул легкий ветерок, мягко шевеля раскиданные по плечам волосы Беатрис. Они стояли, две черные фигуры на черно-синем фоне, которым никогда не дано было понять друг друга, и бетонные перекрытия уходили из-под их ног.
— Это ты во всем виноват, отец, — наконец отрешенно проговорила Беатрис.— Если бы хоть один-единственный раз ты встал на нашу с Колом сторону, а не на сторону Ника, все было бы по-другому! — она закачала головой, лихорадочно утирая тыльной стороной ладони щеки. — У нас почти было средство… Почти, понимаешь? — она вдруг отрывисто засмеялась, и в прежде спокойном лице Элайджи что-то дернулось от неожиданности. — Еще день, максимум два, и в нашем распоряжении оказался бы кинжал, способный обезвредить его. А что сделал ты?
Она перестала смеяться и уставилась на отца страшными глазами.
— Ты позволил Нику заколоть Кола! Ты сам помог ему! Потому что так нужно было во имя семьи! Почему во имя семьи ты всякий раз приносил кого-то из нас в жертву?! Почему ты так упорно стремился починить нас, сделать нормальными?! Мы не сломанные вещи, отец, чтобы раскладывать нас по деревянным ящикам! Почему, почему ты всегда так делал?!
— Да потому что! — не выдержал Элайджа. — Мы не люди, которые могут поругаться, разойтись на тридцать лет и больше никогда не видеться, Беатрис! Малейшая ссора между древними вампирами способна превратиться в катастрофу едва ли не мирового масштаба! Ты этого не понимаешь, потому что тебе вечные семнадцать лет и ты упрямишься, как последний осел! — рявкнул Элайджа, потеряв терпение и хлопнув ладонью по стенке рядом с ее лицом. Беатрис отскочила в сторону. — Но рано или поздно ты поймешь! Пусть лучше один из нас пролежит полвека в гробу, но будут спасены сотни ни в чем неповинных жизней! И мы сами! Такие, какие есть. Ходячие мертвецы, но хотя бы с остатком чего-то внутри. Я не говорю, что я всегда был прав. Я слишком часто был неправ, и случившееся тому прямое доказательство. Но, Беатрис, я не мог жить с мыслью о том, что моя дочь и мой брат совершают очередное преступление.
Элайджа медленно зачесал свои растрепавшиеся волосы, вернув им прежний до тошноты идеальный вид, и опустился на парапет, выпил сам, чтобы успокоиться, а потом протянул ей бутылку. Беатрис не шевелилась и смотрела во все глаза, но не предложенный виски, а на усталого печального человека, которого любила и ненавидела всю жизнь.
— Теперь совершать преступление некому, отец, — прошептала она, приняв бутылку и потянувшись к горлу. — А лучше жить и грешить, чем умереть, раскаявшись.