— Дин, — его девушка успокаивающе положила ему ладонь на другое плечо и легонько сжала, словно говорила «все в порядке».
Беатрис расплылась в радостной плотоядной улыбке, больше похожей на звериный оскал, и бравого возмущения Дина как-то сразу поубавилось.
— Сейчас один из вас умрет, — весело сообщила она. — Но ты можешь выбрать, кто именно, и тогда другой спасется, — маленький черный ноготь ткнулся парню куда-то в живот, и против воли он отшатнулся.
Растерянное выражение на красивеньком глупеньком лице девушки было бесценно.
Парень пришел в себя быстрее, насмешливо наклонил голову и почти что сочувственно рассмеялся:
— У тебя, блять, что, крыша нахуй поехала, да?
И вдруг его смех прервался, рот широко раскрылся, как будто ему резко перекрыли доступ кислорода, глаза выпучились, и он страшно захрипел. Так хрипят только рокеры с натренированными ложными связками на крутых концертах… или безнадежно умирающие.
— Неправильный ответ, — с наигранным сочувствием вымолвила Беатрис, взглядом проследив, как Дин падает на бетонную плиту около ее тяжелых ботинок и аккуратненьких красных кед своей девушки. Кеды дернулись и подскочили, Беатрис задумчиво приподняла брови. На груди у Дина зияло красное пятно. — Даже вырывать не пришлось. Вот что значит человек…
Она вскинула взгляд на потрясенное, перекошенное немым криком ужаса лицо напротив. Оно мелко тряслось, рот то открывался, то закрывался, как у рыбы, девушка медленно отступала назад, хватаясь рукой за выщерблины на стене рядом. Ее ноги подгибались — она мечтала сорваться с места и бежать, но у нее никак не получалось, и, наверняка, она ненавидела себя за это.
— Стоять, — ледяным голосом потребовала Беатрис, и девушка послушно замерла. Ее тело сотрясалось от рваных беззвучных рыданий, но она не могла пошевелиться, не могла сделать ни одного шага.
— Помо… — крик замер в ее горле одновременно с вкрадчивым, даже ласковым «Тише» и сорвался на шепот: — …гите. Кто-нибудь, помогите. Помогите, — шокировано шептала девушка, ощупывая свою шею по всей длине, как будто парой нажатий на чувствительные точки могла вернуть себе голос.
Беатрис устало наблюдала за ее жалкими потугами и подошла к девушке, вплотную приблизив свое лицо к ее. Можно было подумать, будто она захотела ее поцеловать. У них были одинаковые зареванные глаза с черными подтеками от туши на щеках и больше ничего общего. Крупный красный рот девушки, вероятно, довольно красивый в спокойном состоянии был уродливо выгнут, казалось что, в приступе брезгливости, высветленные русые волосы, подстриженные шапочкой каре, едва прикрывали уши с вставленными в них булавками вместо сережек, на белой шее стояла красная отметина. Беатрис обхватила ее подбородок окровавленной рукой и приподняла, чтобы получше рассмотреть, и слезы сильнее затряслись в голубых глазах девушки.
— К-как… ты это сделала? — ее тихий голос вильнул в сторону, когда горло на мгновение сковало судорогой.
— Ты уверена, что хочешь знать? — просто спросила Беатрис, в каком-то приступе садисткой нежности размазывая большим пальцем по ее губам кровь Дина.
Девушка отрицательно замотала головой, и Беатрис почувствовала, как она сильнее сжала рот, чтобы не допустить внутрь ни капли. У нее же самой начала выделяться слюна.
Ничего общего.
Она еще раз внимательно посмотрела на девушку и увидела, какими глазами она смотрит на лежащее у них под ногами тело своего мертвого парня. Потом ее глаза зажмурились, по щеке сбежала черная от туши слеза и перемазанный кровью подбородок дернулся, чуть не вырвавшись из руки Беатрис.
— Я не стану убивать тебя, — сказала она, соскользнув пальцами на тонкую шею и почувствовав, как исступленно бьется под ее ладонью кровь. — Я же сказала, что умрет только один.
Голубые глаза открылись и захлопали, и в их зрачках и в каплях застывших слез Беатрис увидела маленькое помятое отражение себя.
И тогда в ней что-то сломалось.
— Представь себе бессмертие, когда роман длиною в несколько веков кажется тебе приключением на одну ночь, — хрипло проговорила она, не отпуская девушку. — Представь, как моды сменяют друг друга, стремительно и быстро, так, что не уследишь. Представь, что с каждым веком в мире становится все больше и больше людей и в каждом из них все больше и больше отчаяния. Представь, как ты меняешь веру, еще раз и еще, как меняешь дома, имена и титулы, мужчин, которым кажется, что они без тебя не проживут, пока они окончательно не утратят ценность. Представь, как ты путешествуешь по миру из года в год, пока не изучишь его весь, каждый чертов квадратный дюйм, и как тебе скучно в Париже, Мадриде, Лондоне, Сингапуре и Токио. Представь, как ты встречаешь там детей, внуков и правнуков тех, кого ты убила, и как они, ни о чем не подозревая, снимают шляпы перед тобой. Представь, что все твои чувства — злобы и обиды, ненависти и раскаяния — повторяются снова и снова, и в конце концов жизнь превращается в бесконечную мыльную оперу. Все повторяется снова и снова, и все рождения и смерти людей больше тебя не волнуют, как никого не волнуют увядшие цветы, которые выбрасывают на помойку, — Беатрис говорила, сжав зубы и не смотря в широко распахнутые голубые глаза, в какой-то момент она отвлеклась и надавила чуть сильнее, и тогда девушка крепко зажмурилась от боли. — И все это так банально, и так понятно до тошноты, — она усмехнулась, — но я никогда не обращала на это внимание. Потому что у меня была вера в то, что рано или поздно это кончится. А теперь ее нет. И я осталась с этим осознанием одна, лицом к лицу, — она убрала руку и заставила себя снова посмотреть на мокрое от слез и крови девчоночье личико, закачала головой из стороны в сторону, растянув губы в фальшивой улыбке.