Беатрис все еще чувствовала его, слышала его запах, его прикосновения к самым сокровенным уголкам ее тела — они горели как печати ее вечного позора. Губы саднило, слезы, такие ядовитые слезы, текли по горящим щекам, разъедая кожу, и Беатрис стерла их ладонями.
Она хотела вцепиться в себя ногтями и содрать кожу — лишь бы не чувствовать эту ненормальную пульсацию, которая расходилась по мертвым венам, поднималась к горлу и сжималась где-то во рту.
Выдрать его из себя с корнем.
Но ее язык помнил его вкус. Вкус Кола.
Черт, черт, черт!
Она ненавидела себя. Не могла даже встать с пола, глупая дура, упиралась в него коленями, словно хотела провалиться туда, в горячее адово пекло.
И Беатрис поначалу не понимала, почему плакала. Слезы просто душили ее, и она сглатывала их, а соленые капли скатывались по раскаленному, сухому горлу, заставляя пульсирующее тело звенеть изнутри, как тугая гитарная струна. А когда поняла, безвольно зажмурила глаза.
И опять в голове зазвучал его низкий голос.
«Уберись из меня прочь!»
Она плакала вовсе не потому, что чувствовала себя униженной и безнравственной. Вовсе не потому, что его запах чувствовался так ярко, что она сходила от этого с ума. Вовсе не из-за того, что ее поцеловал ее дядя, Кол Майклсон.
Она плакала потому, что ей это понравилось.
И поэтому Беатрис была почти рада, когда над ее лицом захлопнулась крышка гроба.
А дальше крохотный шаг вперед — и такое необходимое падение со свистом в ушах, смешанным с испуганным человеческим криком.
________________
🎧Саундтреки: Way Down We Go — Kaleo, Lost in Sea — In This Moment, The Devil's Back — The Pretty Reckless
Начало конца
«Я зашла в кабинку, сказала, что согрешила, а священник в ужасе схватил распятие и убежал. Ночь я провела на скамейке в вашей церкви, проснулась перед рассветом с криком, потому что во сне делала это снова. Причина ведь не в том, что я забыла попросить у святого отца о прощении?
У меня есть зависть, и жадность, и гордыня — словом все, что вам нужно, но вы не можете мне помочь.
Наверное, все дело в том, что религию придумали люди, чтобы спасать самих себя. Таких, как я, спасти невозможно.
B.M.»
запись, изъятая из церковной книги храма на окраине Лондона, 1863 г.
They were kids that I once knew
Now they’re all dead hearts to you
«Dead Hearts» The Stars
1001
Мистик-Фоллс
Ранняя осень
Беатрис
В детстве Беатрис была уверена, что когда-нибудь выйдет за Никлауса замуж.
Он был твердый, теплый, убаюкивал и утешал ее, когда ей было страшно.
Единственный из всех братьев отца, Никлаус часто приходил в их дом, много шутил, соглашался на любую работу и, конечно же — думала Беатрис, — делал это из-за нее. Она любила садиться рядом с ним на мягкую медвежью шкуру и незаметно задевать его локтями, будто бы случайно, так, будто бы это даже не достойно ни ее, ни его внимания. Потом она смелела и начинала тыкаться ему в руку лбом, пока Никлаус перебрасывался ничего не значащими словами с ее матерью, и он время от времени прерывал разговор, чтобы посмеяться над ее глупым упорством. От него всегда вкусно пахло ягодами, цветами и свежей древесиной, и, пожалуй, этого да еще резных фигурок зверей, которые он ей дарил, было вполне достаточно для маленького ребенка, чтобы искренне его любить.
Но все же было что-то пугающее в том, как его зеленые и прозрачные, словно крыжовник, глаза смотрели на ее мать. И всякий раз Беатрис не могла отделаться от гадливого чувства, что в комнате происходит что-то неправильное, хотя на самом деле не происходило ничего.
Татья варила суп, Никлаус чинил скамейку, Беатрис упорно «топала» маленькой деревянной лошадкой по постели, Элайджа был на охоте.
Все ее детские воспоминания пестрели многочисленными супами и бульонами, скамейками, разной деревянной живностью и перьями подстреленных отцом птиц, которые они с Хенриком любили вставлять в волосы, и тем, как Кол, их семейный Локи, глядя на них, говорил, что они похожи на двух бешеных куропаток. Там не было ничего неправильного, но какой-то инстинкт, живший глубоко внутри нее, продолжал твердить — было! Она ненавидела этот инстинкт, прятала его в самый дальний свой тайник, но вместе с тем иногда позволяла себе доставать его и вываливать на зеленую лужайку у их дома, чтобы было проще злиться на теплого и доброго Никлауса, когда тот, чем-то занятый, спихивал ее на вредного и высокомерного Кола.
— Что за странное имя, Беатрис?
Кол сидел на траве, подтянув ногу к груди и небрежно положив на нее руку, и искоса поглядывал на Беатрис. Именно таким она его и запомнила.