Это письмо… подпись под ним… дата сверху – как напоминание о всем том, чего они не сделали. Не врывались под звуки джаза в «ревущие двадцатые», не смеялись над ее шапочкой-клош, не ходили на Чаплина и «Унесенных ветром», он не видел ее в дурацких панталонах «директория», она его – в шляпе-канотье, они не читали запрещенного Лоренса, не водились с битниками, не курили травку и не разъезжали по стране на кадиллаке, он не кружил ее под «Great Balls of Fire», она не надевала для него раздельный купальник, они не заканчивали колледж, не поднимали руки с зажигалками на концерте Beatles, не резали друг другу джинсы… Они не сбежали в Австралию, как хотели.
Беатрис робко, словно боясь спугнуть, дотронулась кончиками пальцев до подписи, медленно провела, остановилась, сжала губы.
«Кол Майклсон»
Она закрыла глаза.
Она видела, что он хотел сказать что-то еще, но вместо этого вдруг взял и крепко поцеловал. Беатрис не сопротивлялась, но и не пыталась его обнять, просто целовала его в ответ, а когда он опрокинул ее на покрывало, привычно раскрыла колени, словно бабочка – крылья.
— Давай уже сделаем это, Трис, — сказал он, ласково поглаживая ее лицо. — Давай сбежим.
— Куда?
— Далеко. Куда-нибудь в Австралию, например. Туда, где никто не знает о Майклсонах. Или о нашем прошлом.
Беатрис переменилась в лице. Она не понимала, шутит ли он, или говорит всерьез.
— Купим какой-нибудь дом на стройке Канберры, заведем коалу и будем пугать по ночам аборигенов, — продолжал Кол. — У них в мифологии есть такой забавный персонаж – яра-ма-йха-ху, маленькая красная беззубая тварь, которую все почему-то до смерти боятся, — он подмигнул. — Развеем местные представления об ужасном.
— Кол…
— Или пошлем к черту и этом дом, и коалу и купим крытый Royce и огромную канистру бензина. Тогда жить можно будет не только в Канберре, а везде, где только захотим. В горах, в лесу, в пустыне или около Океанской дороги, прямо на побережье. Ты хочешь жить на побережье океана, Трис?
— Кол!
— Что?
— Ты… сейчас серьезно?
— Да. Вполне. Трис. Я не хочу в очередной раз угробить свою жизнь. Причем буквально. Еще немного, и я снова в гробу, пятьдесят лет, и снова Новый Орлеан. Я не хочу быть тем, кто вечно идет на поводу у Ника. Я хочу посмотреть мир, увидеть все то, что я пропустил. Но одному это делать скучно. А ты в качестве спутника меня вполне устраиваешь, — он криво ухмыльнулся.
Беатрис молча улеглась ему на колени. Лежала так довольно долго, глядя куда-то перед собой, а потом перевернулась на спину и скользнула взглядом по потолку.
— И что же мы будем делать в Австралии? — задумчиво пробормотала она.
В воздух поднялось облачко дыма. Кол закурил.
— Я на тебе женюсь, — мрачно рубанул он.
— Ты же говорил, что никогда не женишься.
— Да. В моем понимании людям совсем не обязательно делать это, если они хотят быть вместе. Но так ты хотя бы точно будешь знать, кто твоя семья. И остальные тоже, — тише и злее добавил он.
Беатрис нахмурилась и снова перевернулась, уткнувшись носом Колу в живот.
— А что потом? Будем вечность скитаться и прятаться? Ты же понимаешь, что ни Ник, ни Элайджа так просто этого не оставят. Ник еще хоть как-то терпит нашу связь, но как только мы попробуем убежать…
— Там нас будет практически невозможно найти. А здесь… разве тебя устраивает, как мы живем здесь? Это гребанная пороховая бочка, Трис. Нужно лишь раз выбраться из нее, и лет через сто никто из них вообще не вспомнит о нашем существовании.
Беатрис помолчала, сидя по-турецки и вертя одну из пуговиц на его рубашке, в которую была одета.
— Кол, а мой отец… Элайджа… как мне… черт, — она тихо выругалась и закрыла лицо ладонями не в силах продолжать, потом робко взглянула на него и поняла, что он все отлично понял без слов.
Кол смотрел на нее с таким выражением, словно она отвесила ему пощечину, но довольно быстро взял себя в руки. Только затянулся так, что бедная сигарета заскрипела.
Пальцы обожгло. Боль едва чувствовалась, но этого хватило, чтобы Беатрис пришла в себя и недоуменно взглянула на свою правую руку. Сигарета почти догорела, и она раздосадовано бросила ее в пустую тарелку, запустила пальцы в волосы и склонила голову.
Какой же дурой она была. Почему ей никогда не приходило в голову спросить себя, что она забыла в Новом Орлеане, в этом чужом так и не ставшем ей домом городе, и в этой чужой и навязанной жизни? Нужно было бежать. И немедленно. Сразу. Как только он предложил. Вцепиться в него, крепко, до боли, до синяков и никогда не отпускать. Не искать оружие против Ника, не выдумывать никаких оправданий, просто наконец-то набраться смелости, перестать быть трусихой и сделать то, чего она хотела больше жизни.