— Здравствуй, Беатрис,— наконец сказал Элайджа, не меняя выражения лица. Он сидел, закинув ногу на ногу и уперевшись вытянутой рукой в стол. Увидев, что дочь не двигается с места и молчит, словно проглотила язык, он подозвал официантку, сделал заказ, а после заметил будничным тоном: — Ты неплохо вписалась в эту эпоху.
— Здравствуй, Элайджа, — хрипло ответила Беатрис. — Не могу сказать того же о тебе. Если, конечно, ты не работаешь в похоронном бюро.
Элайджа хмыкнул. Что-то похожее на микроскопическую улыбку тронуло его плотно сжатый рот.
Они замолчали.
Официантка вернулась с бутылкой виски и двумя стаканами.
— Вам налить? — она нелюбезно чмокнула жвачкой и не без веселья в усталых, густо подрисованных глазах уставилась на Элайджу. Он вместе со своим фасоном «прощай, молодость» смотрелся посреди окружающего бедлама не более уместно, чем эскимос на пляже.
— Благодарю вас, мы справимся сами. Спасибо, — отец невозмутимо кивнул, принял бутылку и стаканы, начал наливать.
Беатрис дождалась, пока официантка уйдет на достаточное расстояние.
Представление пора заканчивать.
— Что именно в фразе «Я не хочу больше видеть тебя в своей жизни» было непонятно? — резко спросила она, разжала одеревеневшие пальцы, отпустила стол и демонстративно скрестила руки на груди.
Элайджа, как ни в чем не бывало, продолжал разливать виски. Он выглядел обезоруживающе спокойно, и одного этого было достаточно, чтобы заскрипеть зубами от бешенства. Тем не менее Беатрис держалась.
— Прошло шестьдесят три года, Беатрис, это приличный срок, даже для таких древних существ, как мы. — Элайджа со стуком поставил бутылку на стол. — И на протяжении всего это времени я честно выполнял твое желание, как бы мне ни хотелось увидеться с тобой и как бы часто я о тебе ни думал. Я отнесся к нему с уважением, но, ты знаешь, так не может продолжаться вечно. Настало время вернуться домой.
В этот момент ей захотелось истерично заорать: «Может! Может продолжаться вечно! В этом и есть весь смысл!», но она не могла позволить себе доставить Элайдже удовольствие такой эмоциональностью и потому ответила:
— Ошибаетесь, сэр. У меня нет дома уже очень много лет. И, насколько я знаю, — Беатрис не сумела сдержать иронии, — у вас тоже.
Он оставил ее последнее замечание без внимания.
— Что ж. У тебя есть право так считать. Но, может быть, ты хотя бы выпьешь немного со своим отцом? Обещаю, это не отнимет много времени.
Беатрис сглотнула, почувствовав, что у нее разом похолодели и взмокли ладони.
— А я не буду пить один, — чуть бодрее заметил он, взял свой стакан и вперил в Беатрис взгляд, который как бы говорил: «Ну?».
Словно во сне или под внушением Беатрис протянула руку, боясь только одного – что Элайджа увидит, как дрожат ее влажные пальцы. Все то время, пока он наливал виски, она украдкой разглядывала его, пытаясь убедиться, точно ли это ее отец, а не какая-нибудь чокнутая обиженная на их семейство ведьма. Раньше они никогда не выпивали вместе, на семейных обедах или приемах – да, но чтобы только они вдвоем – никогда. Да он за целый век говорил ей меньше, чем сказал сейчас! Однако то, как Беатрис мялась перед ним, насколько слабой и никчемной себя чувствовала, сомнений не оставляло. Сколько бы ни прошло веков, рядом с ним она всегда была маленькой обиженной девочкой, ненавидящей себя за это.
Беатрис взяла стакан и сделала глоток, глядя отцу в глаза. Он сделал то же самое.
— Ну вот, — после небольшой паузы вымолвил он, — мы наконец-то снова сидим с тобой за одним столом и теперь можем… поговорить.
— Поговорить, — Беатрис усмехнулась и быстрым движением схватила бутылку. — А нам есть, о чем говорить?
— Что бы там ни было, ты все еще моя дочь, — без особого выражения сказал Элайджа, глядя, как колотится о край стакана горлышко бутылки, пока Беатрис наливает себе новую порцию. Руки у нее тряслись, и это было куда труднее скрыть, чем цокотящие от непонятного чувства зубы. — Хоть и сама решила об этом забыть.
— Прости, папа, — издевательски надавила она. — Должно быть, этот факт вылетел у меня из головы, когда меня заталкивали в гроб на пятидесятилетнюю сушку.
Элайджа втянул носом воздух, отводя взгляд.
— Я не буду говорить о том, кто был прав в той ситуации, а кто нет. Теперь это… не имеет значения. Каждый должен нести ответственность за принятые решения. Шестьдесят три года назад ты приняла решение и расплачиваешься изгнанием, пусть и добровольным. Это справедливо.