Алексей различал ее только по силуэту, по тому, как разлеталось ее платье, когда она, открывая дверь, чуть поворачивалась на каблуках, по упругим движениям ее рук и поворотам головы, когда смотрела на него. Рената опять улыбалась, и светлые, прозрачные струи меняли каждую минуту ее лицо, притягивая к ней взгляды, вызывая желание что-нибудь сказать, услышать ее голос или просто быть рядом. Когда они на секунду оставались одни, Алексей дотрагивался тыльной стороной ладони до ее щеки или тихо дул ей в лицо, и, встречая ее грустный взгляд, понимал, что она делает все машинально и что это только передышка.
К вечеру была гроза. Стал сеять дождик и не по-петербургски скоро прошел, оставив после себя зависший в деревьях туман.
— Это, как у нас, — говорила Рената, глядя в окно троллейбуса, бесконечно скользящего по Ленинскому проспекту.
— Где «как у нас»? В Гере?
— Просто как у нас, — отвечала она и повторяла, — просто как у нас.
Он кивал, плохо понимая, о чем она говорит, но чувствовал в ее словах уже знакомую горечь и опять соглашался, уже сам с собой.
Они приехали на вокзал, но билетов на Ленинград накануне праздника, конечно же, не было. Алексей предложил договориться с проводником и устроить на поезд хотя бы Ренату, но она ехать одна отказалась наотрез. Провести ночь на вокзале нечего было и думать: народу скопилось так много, что негде было сидеть, и они решились ехать на электричке во Владимир, где жила тетя Алексея и где неподалеку в деревне был дом бабушки и деда, у которых он часто бывал в детстве.
Пять лет назад умер дед, затем бабушка, но Алексей, чувствуя себя не задетым первыми в его жизни смертями, не был там лет десять. Виной ли тому расстояние, делающее все не настоящим, или странное, его самого удивлявшее равнодушие к тому, что составляет семейные отношения, но он все откладывал свой приезд туда, когда бывал в Москве. Кроме равнодушия и непривычки после города к деревенской пустоте, Алексей опасался еще и неизбежных трудов. Бабушка, умирая, «записала полдома» на его имя, а другую половину на брата отца. Дядя, инвалид войны, жил одиноко, иногда пуская к себе жильцов, и брал с них за постой работой по хозяйству. Однако с чужими людьми он долго жить не мог и, приезжая в Ленинград, звал Алексея в деревню на лето или заводил разговор о продаже дома и переезде в Ковров. Но время шло, в город дядя не переезжал, и дом необратимо старел. Все это странно волновало Алексея. Он обнаружил, что у него атрофировано чувство собственности, зато появился вдруг интерес к жившим тут предкам.
Они жили в этих местах 800–900 лет, то собранные в одной деревне, дававшей фамилии всем жителям, то, переезжая и меняя род занятий, особенно в последнее время. Волны прогресса то притягивали их в города, превращая бывшего крестьянина в строителя церквей в Москве, то, выталкивая его обратно уже в роли богомаза. Бывшего приказчика в лавке волна «25-тысячников» делала первым председателем колхоза, а его родственник превращался в Палехе в известного художника.
1905 год делал их железнодорожниками на новой узловой, навсегда оставшейся Новками, а Гороховец и Фурманов в 30-е годы манили неясным словом «связист». Война, 300 лет обходившая эти места стороной, и в 40-е годы, казалось, пощадила этих людей, вернув всех, кроме одного. От рассказов бабушки у Алексея осталось впечатление, что это было время напряженно-неподвижного ожидания какой-то другой жизни, и, будто нагоняя упущенное, после войны все вдруг разъехались.
Кого сманила в Казахстан жажда путешествий, не проявлявшаяся в этих людях несколько столетий, кого захватила «инженерная страсть», и их разбросало в Архангельск, Ленинград, Севастополь и другие города. Узловая станция, где жили в последнее время родители отца, разрослась, будто разбухла от новых людей. О прошлом напоминали теперь только улица кочевавших когда-то цыган, одиночные татарские семьи, с отрешенным каким-то от всех укладом, да похороны стариков.
Алексей вспоминал, как его бабушка, подойдя к толпе у дома умершего, всегда оживлялась и, разговорившись с каким-нибудь сверстником, не могла удержать улыбки.
Все эти воспоминания складывались в ощущение какой-то потери, пытаясь разобраться в которой, Алексей погружался в книги, но они, казалось, не имели отношения к этим местам, которые история после Смутного времени превратила в тихую заводь серединной Руси. Иногда он видел перед глазами эту местность, всю в маленьких речках, озерах, поймах, болотах и лесных прудиках, и думал, что жизнь его предков как-то незаметно исчезла в этих тихих водах, оставив только круги на поверхности. И тогда он начинал торопиться, бояться не опоздать, почему-то не опоздать увидеть могилы. И не приезжал.