Я верчусь в темноте, и мне приходит вдруг в голову, что все это необычайное везение я выдумал, и я ощущаю подступающую тошноту. Мне опять видится падающая колокольня и беспокойно ожидающие лица. Приходится вставать и пить соду. В 4–5 утра — это обычная история. Некоторое время я дышу в открытую форточку, но долго не выдерживаю: мороз.
Потом на щеках чувствую слезы. То ли от холода, то ли от истерики. Тихой, незаметной, словом, старческой.
Утром меня будит жена. Хотя глагол «будить» в данном случае совсем не уместен. Я давно не сплю и, сидя в кресле с книгой, слышу, как она собирается на работу, шумит в своей комнате, топчется в коридоре, а перед уходом заглядывает ко мне и ставит будильник на 9.
— Просни-и-ись, — говорит она, — и не хандри, не болей!
Я улыбаюсь, машу ей рукой, и она исчезает.
Если бы эта нелепая сцена была единственным, что осталось от нашей семейной жизни, уже давно похожей на примитивные рефлексы, я был бы даже счастлив, наверное. Но таких нелепостей множество. Они заполняют все вечера, все выходные и отпуска. Когда-то во всем этом был смысл. Был сын Гриша. И первые десять лет моя жена была и женственна, и привлекательна. Миловидность, на которую безотказно клюют все мужчины, распуская павлиний хвост страсти, была ее естественной от рождения оболочкой. Мне нравилась даже ее беременность, нравилось, как она возится с ребенком, как стирает, готовит и так далее, и тому подобное. И хотя мой павлиний хвост так и не распускался никогда, я был в некоей нирване эти десять лет. Во всяком случае, был уверен, что смогу так прожить долго.
Грише было как раз десять лет, когда я заметил вдруг, что жена употребляет помаду и пудру, красит ресницы и веки, чего никогда не было раньше. Я даже выбросил сдуру всю эту дрянь, и, когда утром жена устроила мне сцену, я увидел неожиданно близко подурневшее лицо сорокалетней женщины, с морщинками в углах губ и под глазами, с шелушащейся кожей на щеках, с нитками седых волос, а главное — с какими-то не то тенями, не то пятнами, делающими все лицо «босым».
Оказалось, что я два года все ждал, и когда она достала, наконец, нормальную, импортную косметику, решил, что могу по-настоящему унизить и растоптать ее, что я всегда унижал ее перед гостями, перед родителями и даже перед сыном.
С тех пор я с настороженным любопытством замечал появление у жены новых блузок, туфель на шпильках, клипс, бус и шиньонов, чувствуя, что она облекается в неведомую мне оболочку, как в новую кожу. Обычное для большинства женатых мужчин убеждение, что невозможно понять вкусы женщины, ее отношения к своей внешности и что это так и должно быть, вдруг пропало у меня. Я чувствовал обман. Возможно, в это время у жены и был любовник, — я, честно говоря, об этом почти не думал, но ощутил вдруг, что она — чужая мне, что я не могу больше жить с ней, и видел, что она переживает то же самое.
Маленький ребенок, страх за которого нас объединял, вырос, и мы, вполне естественно, занялись опять тем, что делали до этого, то есть стали жить сами по себе. Однако и жить точно так, как до женитьбы, нам было уже невозможно.
Дело было не только в том, что принято называть материальным интересом, не в том, что мы за эти годы, как говорят, привыкли друг к другу и не могли расстаться, но главное было в том, что мы были уже не молоды. Я никогда не признавался себе в этом, но чувствовал страх при всяком намеке на развод. Моя жена, видимо тоже. Во всяком случае, тема развода стала для нас чем-то запретным и притягательным.
Часто в ссорах мы нарочно грозили друг другу разводом, но, дойдя до этого места, словно пугались и постепенно остывали.
Мы продолжали жить рядом, постоянно подозревая друг друга и убеждаясь во взаимной неприязни, которую мы старательно прятали. Все это было так ужасно и вместе с тем так очевидно банально, что для того, чтобы говорить об этом или просто думать, требовались большие усилия. Мысли об этом были так тяжелы мне, что я только больше запутывался, чувствуя апатию и стыд за какую-то непонятную вину, делавшую меня ненормальным в собственных глазах.
Кроме того, сколько бы я не переживал очередной скандал, сколько бы не думал о разводе, я всегда рано или поздно сталкивался с тем, что основную часть жизни занимают впечатления, не требующие никаких усилий. Были ли это просто люди на улице, или гипноз ночного города, или первая попавшаяся под руку книга, — я всегда ощущал, что эти простые вещи не только поглощают меня без остатка, но делают совершенно другим; и рядом с этой, так называемой примитивной жизнью я чувствовал невольное недоверие ко всему, что я думал и чем мучался. Я не старался специально избегать этих мыслей, но невольно делал все для этого возможное. Самое же простое средство уйти от них было занять большую часть времени чем-нибудь другим, и я стал подолгу пропадать на работе или до закрытия сидеть в библиотеке, часто без определенного дела или интереса.