Ослабив кружева ворота-жабо под шеей, Джерард легко спустился по крутой лестнице пустого собора, чуть затаив дыхание, прошёл вдоль рядов скамей, замедлил шаг у распятия и так же бесшумно, подражая походке своего протеже, скрылся за маленькой дверью, направляясь в келью Фрэнка.
****
— Я провалился… Провалился, — не переставая, шептал Фрэнк, меряя шагами маленькую комнатку, — Господи, я ненавижу себя… Бездарность…
Он не заметил, как оказался в комнате не один.
— Что я слышу, мой мальчик? — Джерард почти мурлыкал весенним котом, подходя ближе и опускаясь на узкую твёрдую кровать. — Что за самобичевание?
— Это был провал, Джерард? Я сыграл ужасно? — с волнением и лёгким испугом спросил он наставника, останавливаясь рядом и хватая того за руку.
— Успокойся, Фрэнки, — Джерард нежно накрыл его ладонь теплом своей. — Это было лучшее, что я видел когда-либо. Ты был превосходен. А насколько воодушевился наш дорогой месье Русто, я не берусь судить. Он не мог даже встать сразу — так ты его очаровал. Сидел, собирался с силами, а я проклинал его впечатлительность, потому что спешил скорее оказаться рядом с тобой.
— Вы не лжёте? — с недоверием спросил Фрэнк. Ему до последнего казалось, что он был неубедителен и жалок. — Когда мы смотрели друг на друга, его лицо было точно маска, а мои глаза уже начинали слезиться от немигающего взгляда, эта чёртова улыбка свела губы, поэтому в конце я выдал непонятно что — простите меня!
Джерард вдруг неожиданно звонко расхохотался.
— Тише, тише, месье Джерард, уже поздно и нам запрещено шуметь. Прошу вас… — залепетал Фрэнк, с опаской поглядывая на дверь. Длинная анфилада коридора являлась общей для множества комнаток-келий, куда выходили все двери. Комнатки были маленькими — размером с кровать и небольшой письменный столик для занятий. Послушников держали в максимальной строгости.
— Прости, мой мальчик, — взял себя в руки Джерард. — Ты говоришь, что последний взгляд и дьявольская улыбка вышли случайно?
— Да. И я подумал, что провалил всё из-за них. Просто лицо невозможно устало, губы свело и глаза начали слезиться. Я боялся, что разревусь или уйду с перекошенным лицом, простите… — сконфуженно закончил Фрэнк.
Джерард сдавленно прыснул, с силой закрывая рот рукой.
— Ты знаешь, что ты невероятный везунчик? Словно сами ангелы присматривали за тобой и нашёптывали правильные действия. Твой заключительный взгляд сразил старика наповал, я уверен в этом. Теперь он будет приезжать каждый вечер с одной лишь целью — ещё раз встретиться с тобой, увидеть тебя, притронуться… — голос мужчины вдруг понизился, сел до шепота, а рука бесконтрольно скользнула от колена Фрэнка по бедру выше, шурша по грубоватой ткани рясы.
— Вам надо идти, пока никто не увидел вас тут, — строго проговорил Фрэнк, снова накрывая такую желанную, обжигающую жаром ладонь своей рукой, лишая её свободы движения. — Уже поздно. Вам ещё добираться до поместья. Я так рад, что всё удалось… Если вы так считаете, то я счастлив. Кажется, сегодня я впервые смогу поспать спокойно, без тревожащих сон мыслей.
Джерард мягко улыбнулся, рассматривая белую тонкую кисть Фрэнка на своей широкой руке. Он боролся с желанием поцеловать её, притянув к губам. Но разум взял верх, и он мягко высвободился из-под ладони и поднялся на ноги.
— Доброй ночи, мой замечательный мальчик. Постарайся отдохнуть. Завтра я вернусь, и мы продолжим воплощать наш план с того места, где остановились сегодня. Выспись хорошенько, — и он мягко поцеловал Фрэнка в лоб, затем провёл по встрёпанным волосам и, еле заметно вздохнув, вышел вон.
Впервые за последние недели Фрэнк спал спокойно и безмятежно, без волнующих и страшащих сновидений. Он поистине заслужил этот отдых, и ни твёрдость травяного матраса, ни узость кровати не могли помешать его сладкому сну.
Глава 22
Каждый вечер, не прерываясь ни на день, месье Русто посещал главный собор в то самое время, когда Фрэнк молился там. Юноша вжился в роль и стал ещё более естественным в своей молитве, ещё более раскрепощённым и притягательным. Он даже научился получать странное, совершенно необычное удовольствие от того, что за его нехитрой игрой следили двое мужчин. Первый, до которого ему не было никакого дела, но который являлся виновником всего происходящего и главным зрителем, и второй, что наблюдал тайно и был средоточием всех мыслей и желаний юного лицедея. Фрэнк переворачивал внутри своего сознания всё так, будто именно Джерарду посвящался весь этот спектакль, и именно его реакция и очарование являлись конечной целью. Так было проще и легче, это позволяло быстрее расслабиться и почувствовать, наконец, тонкое удовольствие от игры и обращённых к нему взглядов. Один из них обжигал сладострастием и похотью, заставляя смущаться и чувствовать себя неловко, второй же горел ярко и ровно, согревая неимоверной патокой теплоты и нежности, словно расплавленный янтарь тёк, обволакивая и разнеживая его тело.