Эта агония продлилась совсем недолго, и, судорожно дёрнувшись, Джерард излился, затапливая тело Фрэнка огнём. Они замерли вот так — спаянные, слитые воедино, кажется, на целую вечность, руки Фрэнка уже дрожали, и он, не удержавшись, осел на пол под весом тела Джерарда.
Фрэнк не сразу понял, что это за звуки, пока не пришёл в себя. Резковатые всхлипы доносились из-за его плеча; поморщившись, он сдвинулся, освобождаясь от плоти и тела любимого, придавившего его сверху.
— Прости, прости меня… — шептал Джерард, когда Фрэнк, обняв его голову руками, притянул к своей груди. — Прости меня, ангел, душа моя… прости…
Джерард плакал, оставляя слёзы на разорванной спереди рубахе Фрэнка. Он пальцами его кожи на груди так нежно, словно тот был маленьким ребёнком, не переставая повторять «прости». Фрэнк в ответ обнимал его голову и плечи и гладил тёмные жестковатые волосы, боясь сказать хоть что-либо. Впервые Джерард предстал перед ним столь хрупким и ранимым, и он искренне боялся как-то спугнуть и испортить этот миг. Боль внутри собственного тела, как бы ощутима ни была, не имела сейчас совершенно никакого значения.
Джерард успокоился не скоро, а успокоившись, начал говорить — тихо, чётко, словно он всё уже давно обдумал.
— Я должен встретиться с ней в последний раз. То, что её заключили в тюрьму, приведёт или к пожизненному сроку в монастыре, или к казни… Ты понимаешь меня, Фрэнки?
— Я всё понимаю, Джерард, — тихо проговорил тот, не представляя совершенно, как осуществить задуманное. Но он твёрдо был уверен в одном — что не отпустит Джерарда одного. — И всё же, разве возможно проникнуть в тюрьму для особо важных преступников?
— Думаю, деньги сделают всё, — уверенно сказал Джерард. — Ты… пойдёшь со мной? Я не могу представить, насколько это опасно. Я не могу точно гарантировать, что мы вернёмся обратно. Но если я не попрощаюсь с ней, я никогда не найду покоя для своей души, Фрэнки… Я не был готов ко всему, что происходит сейчас в этой чёртовой стране…
— Даже не смейте спрашивать. Мне всё равно, насколько это опасно. Я иду с вами, и в этом нет никаких сомнений.
Джерард, наконец, поднялся на локтях и взглянул на него прямо: с покрасневшими и припухшими глазами, с лицом, пошедшим пятнами, с тоской, что буквально струилась из-под век. С любовью, что выплёскивалась через край из его израненного сердца.
— Прости меня, Фрэнки… — сказал он тихо, закусывая губы, скользя сожалеющим взглядом по алым пятнам на коже груди и чертам лица юноши, словно лепил с него скульптуру. — Прости меня, умоляю. Я совсем обезумел и сорвался, когда ты, такой тёплый, мягкий и невероятно сладкий оказался рядом, — Джерард зарылся носом в ткань, что собралась у подмышки Фрэнка. — Прости меня, — прогудел он неразборчиво и едва слышно, — потому что сам я никогда не прощу себя за это.
****
Заручившись согласием Фрэнка, Джерард долго ломал голову над тем, как провернуть то, что он задумал. Его могли арестовать в Париже, если узнают, если на него самого уже завели чёрную папку. Он не имел права рисковать Фрэнком и, ради него, — собой. Он медлил и сомневался, надеясь, что Её Величество могут отпустить с миром.
Известие о дате казни короля потрясло и всколыхнуло страну, перевернув настроения в поместье вверх дном. Маргарет причитала, что Франция сошла с ума, и тихо лила слёзы, уже перестав надеяться хоть кого-то успокоить в этом доме. Поль старался заниматься повседневными делами, как и прежде, но и по нему было видно, что пожилой камергер удручён происходящим.
Джерард же словно поймал второе дыхание, полностью мобилизовавшись. Казнь короля Иосэфа, поставившая страну на уши, была тем самым толчком, которого ему так сильно не хватало. Доработав план и детально обсудив его с Фрэнком, хозяин поместья назначил день, в который они, загримированные под обычных высокопоставленных служащих, выехали в Париж.