Кровавая полоса казней началась с обезглавливания месье Жаккарда Русто. Никто не ожидал, что суд приговорит бывшего деятеля революции к смертному приговору. Именно его дрянная кровь пробудила ото сна хищное, голодное животное, коим, по сути, являлся Париж. Именно его кровь всколыхнула молву и воспалила умы, раскрепощая и развязывая руки. За его кровью пролилась кровь нескольких деятелей, работавших под его началом в аппарате руководства, затем полетели более знатные головы, пока шаткая лестница не достигла провинившегося перед народом короля. Иосэфа казнили всего три недели назад на этой же площади, и камни мостовой, окрасившиеся тогда алым, кажется, не успели просохнуть и до сегодняшнего дня, как на эшафот должна была взойти его жена, королева Мариэтта.
Повозка остановилась у помоста, на громадной площади вновь воцарилась жуткая, мёртвая тишина. И Джерард, затаив дыхание, наблюдал, как сильно похудевшая за время своего заключения королева Мариэтта, наотрез отказавшаяся от любой сторонней помощи, выбралась из телеги со связанными сзади руками. Гордо выпрямленная спина, словно высеченное из мрамора лицо и длинное платье только подчеркивали то, что она даже в эти минуты остаётся королевой.
Когда Мариэтта под чутким присмотром палача Саркара восходила по ступеням к гильотине так же легко, как когда-то по каменным лестницам Версаля, по толпе пронёсся шепот. Увидев женщину, что когда-то перекроила его невзрачную жизнь на новый лад лишь несколькими словами, у страшной механической машины, Джерард не выдержал и сморгнул скопившиеся в уголках глаз слёзы. Они медленно потекли по иссохшим щекам, словно впитываясь под кожу. Счёт жизни королевы пошёл на секунды, и Джерард остро чувствовал это всем своим существом, порываясь метнуться туда, к эшафоту, чтобы она, возможно, смогла увидеть его и понять, что не одна сейчас. Но этой страстной мечте не суждено было осуществиться — Фрэнк, его мальчик, не только крепко держал его за руку. Он был для него тем самым необходимым якорем, чтобы выдержать все хаотичные волны эмоций, сметающие Джерарда с ног. Он был гарантом и смыслом, и Джерард, повинуясь яркому порыву, приник к его голове носом, чтобы жадно, до одури глубоко вдохнуть родной запах волос. Это помогло и немного привело его в чувство. Он ощутил, что сможет досмотреть до конца. Он должен был быть с ней до конца, потому что кроме них двоих на всей площади вряд ли бы сыскался человек, испытывающий к Мариэтте добрые чувства. Все вокруг словно сошли с ума.
Королева послала еще один невидящий взгляд в небо, поверх отвратительной сутолоки, окружающей её. Различила ли она там, в утреннем тумане, Тюильри, в котором жила последние дни и невыносимо страдала в одиночестве и страхе? Вспомнила ли в эту оставшуюся, в самую последнюю минуту день, когда те же самые толпы на площадях, подобных этой, радостно приветствовали ее как престолонаследницу? Неизвестно. Никому не дано было узнать последних мыслей обречённой на смерть королевы.
Каково это, шагнуть к собственной смерти, окружённой ненавистью многотысячной толпы?
Ей не дали и прийти в себя толком. Не спросили о последней воле, не дали сказать прощального слова. Саркар грубовато подтолкнул королеву к гильотине, и та, покачнувшись, неловко склонилась к деревянной выщербленной столешнице. Зрелище, жуткое зрелище перекрыло Джерарду возможность дышать.
Насколько могут растянуться моменты, занимающие считанные секунды? На минуты, часы, на вечность?
Джерарду казалось, что вся его жизнь после встречи с королевой успела пронестись перед его широко распахнутыми глазами, пока серое, блестящее лезвие гильотины неслось вниз. Не произошло чуда, не раздалось грома Господня. Механизмы чудовищного устройства сработали исправно. В повисшей тишине отчётливо раздался тихий хруст и стук, и толпа ахнула, когда Саркар высоко, на вытянутых руках, поднял кровоточащую голову.
— Да здравствует Республика! — неуверенно и вразнобой вскрикнули зеваки, потрясённые случившимся.
Джерард закрыл глаза. Ноги потеряли всякую опору, а в голове словно закружилась неистовая карусель. Желудок запросился наружу так отчаянно, что он склонился, отвернувшись, и спастически закашлялся желчью, пошедшей ртом. Если бы не Фрэнк… Если бы не этот оказавшийся таким сильным и уверенным мальчик, он бы просто остался лежать на камнях брусчатки до тех пор, пока его не затопчут до смерти.