Все вопросы оказывались не более, чем риторическими репликами «в никуда», остающимися без ответа.
Он служил своей Королеве и был обязан ей жизнью. Он служил не из-под палки, а по велению сердца, уважая Её Величество до глубины души, и хотя последние годы некоторые её экстравагантные поступки доставляли много головной боли — ведь улаживать резонанс от них приходилось Джерарду, — это не могло поменять его к ней трепетного отношения.
Джерард отодвинул эти внезапные накатившие размышления силой мысли, вновь концентрируясь на приятных воспоминаниях ночи, на тёплом весеннем воздухе и терпком аромате, разлитом в нём.
Взлетев в свою спальню по каменной лестнице, он достал из-под кровати запылившийся деревянный мольберт и треногу для него, из шкафа взял палитру, кисти и акварельные краски. Открыл стеклянную дверь, ведущую на небольшой балкон, и начал не торопясь устанавливать там подставку для мольберта, намереваясь провести остаток дня, рисуя этюды. Он не брался за живопись уже очень давно, возможно, больше года. Но сегодня его душа просила красок, и он чувствовал, что это — правильно, стараясь поскорее удовлетворить её требовательную жажду.
Когда всё было готово, он вернулся внутрь комнаты за палитрой с кистями, как откуда-то с улицы послышались характерные звуки колки дров. Комната Джерарда располагалась на втором этаже и выходила на более тенистую сторону, противоположную библиотеке и главному входу. Там, чуть в стороне, рядом с кухней, находился задний двор, подсобные помещения и огромная колода для расколки с торчащим в ней топором. Взяв принадлежности, он заинтересованно вышел на балкон. Раньше Джерард не обращал особого внимания на хозяйственную жизнь поместья, его голова была полна других, более масштабных забот. Но сегодня этот звук казался таким настоящим, таким гармоничным, полным энергии жизни. Он идеально вписывался в картину его обновлённого ночным приключением мира.
Фрэнк, не подозревая о направленном на него внимании, колол дрова. Его недлинные волосы, собранные в хвост, растрепались от резких, размашистых движений. На улице было ещё довольно прохладно, но, разгорячённый такой активной работой, юноша решил снять домашнюю шерстяную жилетку и распустить края ворота простой холщовой сорочки…
Джерард, стоящий на балконе и намеревавшийся рисовать пейзажи, застыл, сжав ладонями холодные перила балкона. Его Фрэнк, знакомый, родной и такой понятный человек, неторопливо спускал с рук безрукавку, медленными движениями тонких пальцев развязывал верхние тесёмки ворота своей рубахи… У Джерарда на мгновение перехватило дыхание. Когда этот мальчик успел так вырасти? Он же постоянно был перед глазами, мелькал где-то рядом… Его мальчик, его уличная находка. Когда его плечи успели раздаться вширь, а тело — обрести странную, манящую гибкость?
Не осознавая своих действий, Джерард облизнул пересохшие на свежем воздухе губы и продолжил наблюдать, как ничего не подозревающий Фрэнк скидывает мешающую одежду рядом на поленницу и вновь берёт в руки топор, собираясь расколоть чурбачок на более тонкие лучины для растопки. От него веяло притягательной силой молодости, неутомимой энергией, и его размашистые, точные движения обнаруживали перекатывающиеся в резком рывке мышцы.
Не отрываясь от этого зрелища, Джерард нащупал в связке кистей оструганный грифельный карандаш и принялся за наброски. Торопливые короткие линии разной интенсивности и нажима ложились на бумагу — умение зарисовывать осталось у него в крови, и Джерард почти не обращал внимания на то, что появляется на бумаге. Он с головой погрузился в чарующее зрелище того, как его мальчик, его Фрэнки, единственный ученик, вдруг оказался гибким молодым мужчиной со стройным телом и точными, сильными движениями рук… Это открытие становилось тем неожиданнее, чем больше Джерард ловил себя на мысли, что оно нравится ему, и что вид Фрэнка не оставляет его равнодушным. Пальцы наносили штрихи не медля, в то время как глаза жадно впитывали в себя волшебную картину.