— Люцифер! Здравствуй! — Фрэнк потянулся к морде коня, достав из кармана несколько кусочков сахара, предусмотрительно захваченных на кухне. Тот, обнюхав раскрытую ладонь, мягко, одними бархатными губами взял подношение. Люциан рассмеялся.
— Вот же шельма! Ни у кого не берёт, только у меня и у тебя.
Фрэнк тоже улыбнулся, гладя коня по лоснящейся чернотой морде:
— Потрясающий жеребец. Когда смотришь на него, становится понятно, почему природа является великим гением, до которого человеку никогда не угнаться.
— Не расхваливай его сверх меры, а то загордится и начнёт чудить, — ответил Люциан. — Может, прокатимся? Пока мадам Шарлотта не приехала?
— Я не в сапогах, — с сожалением заметил Фрэнк.
— Ерунда! Просто сядешь позади меня, надеюсь, это исчадие не будет против.
«Исчадие» скосило тёмно-карий глаз и громко фыркнуло.
Они неслись по дорожкам старого парка, окружающего поместье, и полной грудью вдыхали теплый, пронизанный солнцем воздух. В нем витала дикая смесь из запахов влажной от ночной грозы земли, молодой, только проклюнувшейся зелени, свежести и ещё чего-то терпкого, что наставник называл «ароматом любви». Сейчас, скача верхом на чёрном жеребце, тесно прижимаясь друг к другу и весело смеясь, они больше походили на расшалившихся детей, довольных своей игрой. Их глаза светились от счастья, а лица и души были открыты всему миру.
Сделав один круг и снова выехав к конюшне, они увидели подъезжающую по главной дороге карету. Они спрыгнули с коня и оставили его в стойле, а затем быстрым шагом направились к главному входу в поместье.
— Добрый день, мадам, — Фрэнк галантно поклонился баронессе, сидящей внутри экипажа. — Вы великолепно выглядите.
Шарлотта фон Трир улыбнулась, прикрыв острый подбородок веером.
— Ты льстишь мне, Фрэнки. Но это очень приятно. Где Джерард?
— Месье вызвали в Париж два дня тому назад, — медленно поднимая голову, ответил Фрэнк.
Было видно, что выражение глаз баронессы резко поменялось, вдруг став обеспокоенно-настороженным. Фрэнк не мог не отметить этого и тоже начал тревожиться.
— От него были вести?
— Нет пока… При дворе что-то происходит? — не преминул спросить он.
— Люциан, приведите себя в порядок и садитесь в карету, нам пора ехать, иначе опоздаем к началу, — уклонилась от ответа баронесса. Она явно была в курсе чего-то, о чём не хотела говорить. Но обсуждать это с Фрэнком она, видимо, не собиралась.
Двум юношам ничего не оставалось, как промокнуть чуть вспотевшие лица платками и, оправив фраки, сесть в обитую изнутри алым шёлком карету. Кучер прикрикнул, и экипаж, мягко покачиваясь от неровностей дороги, направился в столицу.
Глава 8
— Проходи, mon ami. Прости, что не встретила лично, мне сегодня нездоровится.
*мой друг (фр.)
Она расположилась на большом мягком диванчике, кругом обложенном кружевными подушками. Тот стоял в дальнем конце её комнаты прямо напротив распахнутых створок балкона. Совсем недавно прошла гроза, и с улицы тянуло резкой свежестью и влажностью. Джерард уверенно, размашистыми шагами преодолел расстояние между ними и церемонно встал перед ней на колено, целуя хрупкие бледные пальцы, унизанные перстнями.
Она рассматривала его с лёгкой улыбкой и, когда тот закончил с приветственным лобзанием, мягко погладила по безупречно выбритой щеке.
— Ты как всегда невозможно юн и прекрасен, mon ami*. Как тебе это удаётся? — с лёгким интересом спросила она.
Королева была всего на пять лет старше своего протеже, но тяжёлые переживания и печальные события правления оставили на её челе намного больше нескрываемых следов. В этом году она вообще часто недомогала мигренями или просто пыталась укрыться в своём небольшом дворце от надоевшего ей высшего общества и ненавистного мужа — короля Иосэфа.
— Ваше Величество, мне никогда не затмить вашей юности и красоты, поэтому я считаю подобный вопрос неуместным. Вы превосходно выглядите, несмотря на то, что жалуетесь на плохое самочувствие, — Джерард поднялся и, не спрашивая разрешения, присел рядом с королевой на свободный от подушек конец дивана.
Личное пространство обоих было соблюдено, да и отношения их не предполагали никакой неловкости от подобного поведения. Такое позволялось лишь самым дорогим, приближенным к ней людям. Для всех остальных подобное было попросту невозможным — на несоблюдение этикета и попытки нарушить границы её личного пространства королева реагировала незамедлительно. Гневалась она сильно и яростно, порою надолго отсылая нарушителя спокойствия от двора.