Можно ли, спрашивал себя Сэм, в июне 1948 года найти в Нью-Йорке присяжных, которые относились бы беспристрастно к коммунистам и к коммунизму вообще, которые с чистым сердцем поклялись бы, что будут руководствоваться только фактами и что на их суждения совершенно не повлияют политические убеждения обвиняемого.
В конце концов в число присяжных вошли страховой агент, две домашние хозяйки — жена заведующего гаражом и жена владельца автомобильного агентства, негр-гробовщик, бывший банковский служащий, владелец обувного магазина, женщина — специалист по рекламе, служащий американской федерации труда, две престарелые вдовы, живущие на доходы от ренты, преподаватель химии в средней школе и женщина-бухгалтер.
В следующий понедельник Биллингс сделал вступительное заявление. Теперь он вел себя совершенно не так, как во время предварительного разбирательства. Правда, он не повышал голоса, но это не мешало ему быть резким, язвительным и непреклонным. Когда он излагал пункты обвинения, которые правительство было намерено доказать, его глаза метали молнии. А когда он произносил слова «коммунист» и «коммунизм», в его голосе звучало предостережение. Он как будто хотел сказать, что в данном случае суд имеет дело с чем-то непристойным и низким.
Табачник несколько раз выступал с возражениями. Он утверждал, что Биллингс нарушает правила процедуры, поскольку закон запрещает во вступительном заявлении приводить какие-то доказательства или в чем-то убеждать присяжных. Однако судья Айнхорн отклонил возражения защитника.
Биллингс вслед за судьей напомнил присяжным, что судебный процесс затрагивает вопросы национальной безопасности. Не говоря об этом прямо, он дал понять, что правительство Соединенных Штатов занялось тщательным расследованием деятельности лиц, так или иначе связанных с обвиняемым.
Сидя рядом с Табачником, Бен написал на листе из блокнота: «Что он имеет ввиду?» — и передал записку Сэму. Тот ответил: «Ходят слухи, что уже некоторое время ведется секретное судебное следствие о деятельности КП», потом скомкал бумажку и сунул ее в карман пиджака.
Во время перерыва Бен оглядел зал заседаний в надежде увидеть Фрэнсиса Лэнга. Но его не было.
Весь остаток дня заняло ответное выступление Сэма. Он потребовал прекращения дела и безоговорочного оправдательного приговора на том основании, что вступительная речь прокурора была тенденциозной и полностью рассчитанной на то, чтобы окончательно настроить присяжных против обвиняемого еще до представления доказательств. Судья Айнхорн отклонил требование защитника и заявил:
— Я обычно не мешаю представителям сторон высказываться довольно свободно во вступительных заявлениях, мистер Табачник. Ну, а если представленные затем доказательства не подтвердят каких-либо пунктов этих заявлений, то наша система судопроизводства позволяет присяжным обратить на это внимание.
Судья повернулся к присяжным:
— Леди и джентльмены, я уже говорил вам и уверен, что вы не нуждаетесь в дополнительном напоминании, что заявления, сделанные представителями сторон в течение всего судебного разбирательства, не могут рассматриваться в качестве доказательств, за исключением тех случаев, когда в этих заявлениях делаются ссылки на определенные документы. Чаще всего эти заявления (Айнхорн улыбнулся) преследуют вполне определенные цели. Вы, и только вы, имеете право решить, принять доказательство или отклонить его, причем доказательства должны даваться свидетелями под присягой или представляться в виде документов. Только вы имеете право решать, какое значение придать этим документам или показаниям свидетелей. Продолжайте, адвокат.
…Во вторник пятнадцатого июня был допрошен первый свидетель обвинения. Это был главный следователь комиссии по расследованию антиамериканской деятельности, человек с южным акцентом. Его показание свелось к тому, что комиссия заседала 10 декабря 1947 года, что был вызван Бен Блау, что он действительно явился и дал соответствующие показания, которые и были затем прочитаны.
— Свидетель в вашем распоряжении, — заявил Биллингс.
— Мы не намерены проводить перекрестный допрос, — ответил Табачник, — и согласны с тем, что текст показаний обвиняемого перед комиссией верен.
«Если бы я был на месте присяжных, — подумал Бен после того, как главный следователь комиссии покинул свидетельское место, — я тут же признал бы себя виновным».