— Очень хорошо, — отозвался Биллингс и тут же, словно вдруг вспомнив что-то, снова обратился к свидетелю — Между прочим, сэр, в своих показаниях перед комиссией по расследованию антиамериканской деятельности обвиняемый назвал имя человека, который, как он сказал, командовал американскими добровольцами, проходившими подготовку перед отправкой на фронт. Его фамилия… (он заглянул в бумаги) майор Томпсон. — Биллингс взглянул на Лэнга. — Вы знали майора Томпсона?
— Я встречал его.
— Вам известно, к какой политической партии он принадлежал в то время?
— Он был коммунистом.
— В какую дивизию входил батальон имени Линкольна?
— В 35-ю дивизию испанской республиканской армии.
— Кто был командиром дивизии?
— Он называл себя генералом Вальтером.
— Это его настоящее имя?
— Его настоящее имя Кароль Сверчевский. Он поляк.
— В какой партии он состоял?
— Сверчевский — коммунист. После окончания войны в Испании он вернулся в Польшу через Советский Союз. Я думаю, что он принимал участие в войне против немцев. Сейчас он заместитель министра национальной обороны польского правительства.
— То есть коммунистического правительства?
— Да.
— Ну, а теперь, мистер Лэнг, скажите, есть ли какая-нибудь существенная разница между иностранным коммунистом, являющимся, как уже было сказано, членом международной организации, контролируемой Советским Союзом, и военнослужащим армии Советского Союза?
— Возражаю, — вмешался Сэм. — Это явно наводящий вопрос.
— Возражение отклоняется, — решил судья. — Мне кажется, вопрос не выходит за рамки компетенции свидетеля, как эксперта.
— Существенной разницы нет, — ответил Лэнг. — Он чувствовал, что допрос подходит к концу, и все больше нервничал. Это были лишь цветочки, и все заверения Биллингса о благополучном исходе лопнули как мыльный пузырь, когда он заметил, что Табачник и Бен Блау с ожесточением пишут что-то за своим столом.
— Вы знакомы с обвиняемым Беном Блау?
— Я знаю его с 1938 года. Изредка мы встречались.
— У вас есть какие-нибудь причины относиться к нему пристрастно?
— Совсем наоборот. Я знаю его как смелого человека, искренне преданного своим убеждениям.
— Он когда-нибудь говорил вам о своей партийной принадлежности?
— Да.
— Когда и где?
— В 1939 году у меня дома Блау сказал, что он коммунист.
— Есть ли у вас доказательства, что он остается коммунистом и сейчас?
— Возражаю, — встал Табачник. — Вопрос не относится к делу.
— Возражение принимается.
Биллингс повернулся к Сэму:
— Свидетель в вашем распоряжении.
— Ваша честь, — заявил Сэм. — Я хотел бы обратиться к суду с ходатайством.
Айнхорн повернулся в своем кресле и оглядел зал заседаний. Бен обратил внимание на совершенно бесстрастное лицо судьи: на нем невозможно было что-нибудь прочесть.
— В чем суть вашего ходатайства? — спросил Айнхорн Табачника.
— Я прошу, ваша честь, исключить из стенограммы все показания мистера Лэнга на том основании, что они совершенно не представляют ценности как доказательства, не объективны и не имеют никакого отношения к тому, в чем обвиняют моего подзащитного.
Судья Айнхорн снял свои восьмиугольные очки.
— Ходатайство отклоняется, — проговорил он. — Суд объявляет перерыв до двух часов дня…
— А теперь, мистер Лэнг, — начал Табачник, — скажите нам, кто был президентом Испанской республики в 1938 году?
— Мануэль Асанья.
— Он был коммунистом?
— Нет.
— Кто был премьер-министром?
— Хуан Негрин.
— Коммунист?
— Нет, не коммунист, — Лэнг подумал, что если так пойдет и дальше, то опасаться нечего.
— Кто был министром иностранных дел Испании?
— Альварес дель Вайо. Он тоже не был коммунистом.
— Благодарю вас, — поклонился Сэм. — Об этом я у вас не спрашивал.
— Но не замедлили бы спросить, — чуть усмехнулся Лэнг.
— Вы, оказывается, не только эксперт по международным делам, но и специалист по чтению чужих мыслей?
— Советую и защитнику и свидетелю не пререкаться, — вмешался судья Айнхорн.
— Вы не сможете назвать дату последних свободных выборов в Испании? — спросил Сэм.