Я как-то раз перед концертом, пребывая в меланхолическом ожидании поклонниц с коньяком, полистал одну из Лешиных книг и просто охуел от глубины идиотизма, сравнимого только с дамскими любовными романами американских писательниц типа «Страстный викинг» или «Повенчанные грозой». Однако Павлов воспринимает всю эту лабуду на полном серьезе, никогда, например, не скажет «садись», а всегда — «присаживайся», соблюдает какие-то чертовски сложные уголовные правила, связанные с разливанием и выпиванием, чем усложняет жизнь собутыльникам, и одно время даже пытался внедрить в бардовском кругу образ общения «по понятиям», но так заебал всю тусовку этими своими «понятиями», что его просто стали посылать на хуй. После этого он наконец расслабился и пришел в себя, но уголовную романтику не забросил, видимо, в глубине души считая себя Благородным Вором.
На примере Леши, человека с высшим образованием и совсем не дурака, легко можно представить себе мировоззрение и приоритеты большей части населения нашей страны, которые и слыхом не слыхивали ни про Дягилева с Нижинским, ни про Бенуа с Бакстом, ни про Набокова с Буниным, ни про Стравинского с Мравинским, от имен которых кончает весь мир, они даже толком не знают, кто такие были Кирилл и Мефодий, а узнали бы — все равно ни хуя бы не поняли, но зато испытывают трепетное почтение перед теми, кто сидел. «Он сидел», — говорит народ о таком человеке, уважительно покашливая, как в свое время крепостные при упоминании имени барина-самодура, который мог и батогов дать, и девку испортить, и ребятенка конем затоптать, но зато никогда не гнушался с крестьянами чарку выпить и языком почесать. Для народа всякий сидевший что-то вроде былинного богатыря, православного мученика и советского разведчика, хотя на самом деле большинство из них за малым исключением — полное фуфло, готовое ни с того ни сего обворовать кого угодно: куму, родного брата, многодетную вдову…
Но Павлову я этого не говорю, потому что у всех нас есть свои бзики, и мои, наверное, удручили бы его не менее.
— А где же твой самогон? — спрашиваю я.
— Да осталось на рюмашку… — отвечает Павлов со вздохом, — а так — капает… У тещи на именинах выпили все, что было. Два дня гуляли… Даже на опохмел ничего не осталось. Какие-то, блядь, шурины из Павловопосада приехали…
— А коньяк откуда?
— Да вот Том притащил…
Том — полуеврей по крови, но по израильским законам самый что ни на есть еврей, потому что мама у него еврейка. Мама у него старая, но бодрая, как и все любящие еврейские матери, и из-за этого ему нет от нее житья. Отец у Тома был каким-то сельскохозяйственным академиком, старше жены лет на пятнадцать, и уже давно умер. С Розой Абрамовной они поженились как раз в те времена, когда почему-то все академики, писатели, композиторы, военачальники, народные артисты и даже знатные стахановцы женились на еврейках. Я так полагаю, что это была стратегическая часть всемирного сионистского заговора. Заговор, как всегда, не удался и кончился очередным Исходом, но от этих браков на свет появились странные сыновья — с калькуляторными еврейскими мозгами, одаренные многочисленными талантами, но пьяницы, ебари и патриоты похлеще русских. Те из них, кто все-таки свалил в Штаты или Израиль, поменяли крестьянские фамилии отцов на материнские, и оказалось, что почти все они, так или иначе, Гинзбурги… Всемирный заговор Гинзбургов. Том же категорически не хочет никуда уезжать, и поэтому он не Гинзбург, а Фишман по матери, но его устраивает отцовская фамилия Селиванов, корни которой следует искать где-то в Приволжской степи. От знаменитого отца им с матерью осталась шикарная четырехкомнатная квартира в сталинской высотке на «Баррикадной», заросшая пылью, и Том уже который год безуспешно пытается убедить мать обменять ее на две двухкомнатные, чтобы ему было где ебаться. Но Роза Абрамовна уперлась рогом, мотивируя это тем, что квартира еще понадобится Тому для его будущих многочисленных детей. Однако девушек в доме она тоже не терпит и при появлении какой-нибудь особы тотчас валится на диван с сердечным приступом или с мигренью и начинает изводить Тома причитаниями. От отчаяния Том пытался приводить исключительно евреек, но и это не помогло. Мать считает, что ее замечательного сына достойна только женщина из семейства Ротшильдов. Ну или хотя бы Березовских. Поэтому Том ебется по квартирам приятелей. Я тоже пару раз пускал его с подругой в квартиру Аллы, а сам уезжал ночевать к родителям.