Сюжетом здесь служат действительные события 62 года н. э. По приказу Нерона, вздумавшего жениться на своей любовнице Поппее Сабине, его жена Октавия была сослана на остров Пандатрию и там убита. Соответствуют действительности и частые в этой трагедии упоминания о других злодействах Нерона — о его матереубийстве, об умерщвлении брата Октавии Британика, об убийстве мужа и сына Поппеи Сабины. Речь идет не о легендарных Эдипах, Медеях и Клитемнестрах, не о туманной древности, как в греческих трагедиях, а о реальных людях, о делах, которые делались на памяти автора.
Греческие трагики «очеловечивали» миф, они смотрели на него сквозь призму более поздней культуры и вкладывали в его толкование свое мироощущение, свои представления о нравственном долге и справедливости, даже свои ответы на конкретные политические вопросы. Автор «Октавии», наоборот, мифологизирует современность, подчиняя драматическое повествование об изуверствах цезаря греческим трагедийным канонам. Поппея рассказывает приснившийся ей зловещий сон — рассказывает своей кормилице. Мать Нерона Агриппина появляется на сцене в виде призрака. О недовольстве народа Поппее сообщает вестник. Как тут не вспомнить сон Атоссы, тень Клитемнестры, кормилицу Федры, вестников и глашатаев Эсхила, Софокла и Еврипида! Сходство с греческой трагедией довершается участием в действии двух хоров римских граждан.
И опять сходство здесь только внешнее. После смерти Нерона и смены династии Юлиев-Клавдиев династией Флавиев, когда говорить о нероновских преступлениях не было уже опасно, автор «Октавии» позволяет себе коснуться этой наболевшей темы. Но как! С начетническим педантизмом и эстетской холодностью препарирует он кровавую быль, укладывает ее в прокрустово ложе литературного подражания, превращая ее тем самым в абстракцию, в миф. Никакого нравственного осмысления реальных событий, никакого душевного очищения подобный отклик на них в себе не несет. В этом и состоит коренное отличье римской трагедии от греческой. Это и есть несомненный признак смерти детища языческой мифологии — античной драмы.
С. Апт
ЭСХИЛ
Эсхил (525–456 гг. до н. э.) родился в Элевсине, неподалеку от Афин, умер в Геле, на острове Сицилия. Из нескольких десятков трагедий Эсхила целиком сохранилось семь: «Просительницы», «Персы», «Прометей Прикованный», «Семеро против Фив» и три трагедии («Агамемнон», «Жертва у гроба» и «Эвмениды»), образующие трилогию «Орестея».
Эсхил происходил из аристократического рода. Он участвовал в войне с персами, сражался при Марафоне, Саламине, Платеях и тринадцать раз получал первый приз на состязаниях поэтов-трагиков. Сведения об эмиграции Эсхила в Сицилию, как, впрочем, и все биографические сведения о нем, скудны и противоречивы.
ПЕРСЫ
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
Атосса.
Гонец.
Тень Дария.
Ксеркс.
Хор персидских старейшин.
ПАРОД
Площадь перед дворцом в Сузах.[1] Видна гробница Дария.[2]
Хор
Все персидское войско в Элладу ушло. А мы, старики, на страже стоим Дворцов золотых, домов дорогих Родимого края. Сам царь велел, Сын Дария, Ксеркс,[3] Старейшим, испытанным слугам своим Беречь эту землю свято. Но вещей тревогой душа смущена, Недоброе чует. Вернется ль домой С победою царь, вернется ли рать, Блиставшая силой? Весь Азии цвет в чужой стороне Воюет. О муже плачет жена. А войско не шлет ни пеших гонцов, Ни конных в столицу персов. Отовсюду — из Суз, Экбатан, от ворот[4] Башен древних киссийских[5] — И в строю корабельном, и в конном строю, И в рядах пехотинцев, потоком сплошным Уходили бойцы на битву. Их вели в поход Амистр, Артафрен, Мегабат и Астасп — четыре царя[6] При царе величайшем, Персов славных вожди, бойцов главари, Стрелки-силачи на быстрых конях, Суровы на вид, в бою горячи, Непреклонны душой, отваги полны, Лихой овеяны славой. Затем Артембар, верхом на коне, Масист и лучник меткий Имей, Славный боец, затем Фарандак И конник Состав за ними. Других послал плодоносный Нил, Могучий поток. Пошел Сусискан, Пошел египтянин Пегастагон, Пошел священного Мемфиса царь, Великий Арсам, и Ариомард, Владыка и вождь вековечных Фив, И гребцы, что в болотах. Дельты живут, Несметной пошли толпою. За ними — лидийцы, изнеженный люд, У них под пятою весь материк. А лидийскую рать в поход повели Митрогат и Арктей, вожди и цари. И от Сард золотых по воле владык[7] Колесницы с бойцами помчались вдаль, То четверки коней, то шестерки коней, Поглядишь — и замрешь от страха. И Тмола, священной горы, сыны[8] На Элладу ярмо пожелали надеть — Мардон, Тарибид, копьеметная рать Мисийцев. И сам Вавилон золотой, Разномастное войско свое собрав, Послал на войну — и в пешем строю Стрелков, и суда, одно за другим. Так Азия вся по зову царя Взялась за оружье, и с места снялась, И в Грецию двинулась грозно. Так мощь и красу Персидской земли Война унесла. Вся Азия-мать о тех, кто уже Тоскует в слезах, тревогой томясь. Родители, жены считают дни. И тянется, тянется время. Строфа 1 Вторглось войско царя в страну соседей, Что на том берегу пролива Геллы,[9] Афамантиды, канатом плоты связав,[10] Морю взвалив на шею Тяжким ярмом крепкозданный мост. Антистрофа 1 Гонит войско по суше и по морю, Полон ярости, Азии владыка, Людом усеянной. Верит в своих вождей, Сильных, суровых, стойких, Отпрыск Данаи, равный богам.[11] Строфа 2 Он глядит иссиня-черным Взглядом хищного дракона, С ассирийской колесницы Кораблями и бойцами Управляя, и навстречу Копьям вражьим стрелы шлет. Антистрофа 2 Нет преграды, чтоб сдержала Натиск полчищ многолюдных, Нет плотины, чтобы в бурю Перед морем устояла. Непреклонно войско персов, Одолеть его нельзя. Строфа 3 Но какой способен смертный Разгадать коварство бога? Кто из нас легко и просто Убежит из западни? Антистрофа 3 Бог заманивает в сети Человека хитрой лаской, И уже не в силах смертный Из сетей судьбы уйти. Строфа 4 Так богами решено и судьбою, Так издревле заповедано персам: Воевать, сметая стены, Упиваясь конной сечей, Занимая с налета города. Антистрофа 4 И привык народ глядеть без боязни На седую, разъяренную ветром Даль морскую, научился Плесть причальные канаты, Наводить над пучинами мосты. Строфа 5 Потому-то черный страх И щемит мне грудь, увы! — Страх, что, войско потеряв свое, Опустеют Сузы вдруг И столица от боли завопит. Антистрофа 5 И киссийцы воплю Суз Будут вторить, и — увы! — Толпы женщин, плача и крича, В клочья будут на себе Тонкотканое платье раздирать. Строфа 6 Кто верхом, кто пешком За вождем пустился в путь, Роем пчел бросил дом весь народ, Чтоб, упряжкой одной Берег с берегом связав, Перебраться за пролив, где мысы Двух земель разделены волнами. Антистрофа 6 А в подушки пока Жены персов слезы льют, По мужьям дорогим истомясь, Тихо плачут о тех, Кто ушел на смертный бой. И оставил бедную супругу Тосковать на ложе опустелом.