— Ты ещё что-то насчёт флота говорил, — напомнил Серёга.
— Ага, и это — вообще хоть стой, хоть падай! Вот какой частью спинного мозга они там думали? Им по договору больше десяти трирем иметь запрещено, могут только списанные на слом новыми заменять, а это по одной, самое большее — по две. И мощности кораблестроительные для этого нужны мизерные. А эти дебилы предлагают вдруг СРАЗУ целую флотилию снарядить — которой у них нет и которую, значит, в темпе вальса надо строить и оснащать, если их предложение вдруг будет принято. То бишь, иначе говоря, демонстрируют свою СПОСОБНОСТЬ быстро обзавестись полноценным военным флотом. Давно ли тот скандал вокруг посланца Ганнибала был, который агитировал в Карфагене за тайный союз с Антиохом? В Риме ведь всё запомнят и всё на ус намотают…
— Несколько кораблей предложить всё-таки стоило бы, — заметил Володя.
— Ну, несколько-то можно, — согласился я, — В реале на второй год войны в составе римского флота шесть карфагенских кораблей с экипажами будет. Так, Велия, давай вот ещё что допишем: «Можно было бы предложить первому городу и шесть кораблей из имеющихся десяти и попросить увеличить дозволенную второму городу флотилию на это число для поддержания его безопасности.»
— А это зачем? — не понял Васкес.
— Ну, ежу ведь ясно, что Карфаген мечтает увеличить флот, и отсутствие такой просьбы выглядело бы подозрительно. Тут не столь важно, позволит сенат или откажет, тут важны масштабы. Шесть — это же не шестьдесят, которые Ганнибал просил, будучи суффетом города, и эта цифирь никого не напугает и не напряжёт. Да и не Ганнибал же теперь будет их просить, а вполне проримское правительство. Военную гавань Карфагена с ангарами на двести двадцать квинкерем вы все видели и сами, и римляне о ней, конечно, прекрасно знают. О запасах выдержанного леса и готовых комплектующих вы тоже наслышаны, и наверняка наслышаны и римляне. Мизерность запроса — вполне в пределах нормальных запасов для замены нескольких кораблей — как раз и успокоит их подозрения. Велия, это дописывать уже не надо — такие вещи твой отец знает и понимает получше всех нас, вместе взятых. Наше дело — просто напомнить о недопустимости демонстрации Риму ЧРЕЗМЕРНЫХ финансовой и кораблестроительной мощи Карфагена…
— Ты думаешь, это спасёт Карфаген? — поинтересовался спецназер.
— Повысит шансы, скажем так. Там ведь и Ганнибал успел уже нахреновертить, и это уже хрен исправишь, и эта, млять, «народно-демократическая партия», которая на самом деле безмозгло-урря-патриотическая, ещё хлеще понахреновертит. Это-то, конечно, ещё можно попытаться предотвратить, но хрен знает, удастся ли. Их же до хренища, а дикари Масиниссы своими захватами и набегами даже дохлого достанут, и это работает на популярность урря-патриотов. Запущенный случай, млять — тут хотя бы от разрушения только город спасти, и то задача — ценой его полной и безоговорочной капитуляции.
— А Ганнибал-то чего натворил? — не понял Серёга, — Ты же уже послевоенные дела имеешь в виду?
— Ага, они самые…
— Так вроде, толково же городом управлял?
— Ну так и ограничился бы этим, млять! Гусей-то нахрена дразнить было? Ты думаешь, отчего римляне на него тогда взъелись? За его интриги! Он же через Сципиона хлопотал, чтоб и оборонительные войны разрешили, и шестьдесят кораблей, и полсотни слонов!
— По-моему — умеренно и разумно.
— Ага, если бы исходило от кого-то другого, и лучше бы из проримской партии. А это — ТОТ САМЫЙ Ганнибал, которому лучше было бы вообще уйти в частную жизнь и не отсвечивать. Влиял бы, конечно, на политику, но только втихаря, ни в коем случае не открыто и не от собственного имени. А так — он и себя только подставил, и весь Карфаген. Он отличный полководец, неплохой администратор, но как политик он доброго слова не стоит. Нахрена его, спрашивается, вообще в большую политику понесло?
Я ещё надиктовал супружнице кое-что из вопросов, требующих согласования с Арунтием, а затем перешёл к мелочному выцыганиванию:
— «Ещё прошу тебя, досточтимый, поднапрячь твои связи и раздобыть для меня, если это возможно, рассаду винограда и оливы из северной Греции или каких-нибудь иных стран с суровым климатом. Я также буду благодарен тебе, если ты достанешь мне семена пшеницы и ячменя из Македонии или Боспора — или, говоря просто и коротко, самые холодостойкие сорта всех указанных культур.»