— Кого-то она мне напоминает, — пробормотал Тарх, когда её вели через толпу неподалеку от нас.
— Знакомая? — поинтересовался я.
— Вряд ли — что ей здесь делать? — усомнился этруск, — Но эта похожа, очень похожа, и это мне очень не нравится…
— Пошли-ка лучше отсюда, — предложил я ему во избежание осложнений — на хрен, на хрен!
Он не был против, и скорее всего, я бы так и увёл его, если бы не глашатай, объявивший, по какому поводу даётся травля и назвавший имя осуждённой…
— Туллия?! — прорычал бывший гладиатор, и теперь уже увести его от греха подальше нечего было и думать.
— Твою знакомую звали так же?
— Так же! Это она! Не знаю, каким образом, но — она!
— Стоп! Успокойся и не психуй! Переведи-ка мне лучше на нормальный человеческий язык, о чём болтает этот надутый попугай! — это я о глашатае, который как раз и рассказывал, «каким образом» рабыня Туллия из Вольсиний — млять, этого ещё только не хватало — навлекла на свою бедовую бестолковку травлю римскими боевыми псами. Это римлянам даже сквозь гвалт и свист толпы всё понятно даже по обрывкам фраз, а я пока-что ещё не настолько силён в ихней уродской латыни.
— Я не понял, как она попала в рабство — об этом он не говорит, — сообщил этруск, — Он говорит, что Туллия оказалась неблагодарной тварью и не только грязно оскорбила, но и осмелилась поднять руку на сына своего господина…
— Надо думать, было за что?
— Об этом он тоже не говорит, но сопляк — её ровесник, и я догадываюсь…
— Ясно, — мне тоже не составило труда догадаться, что домогательства этого сопливого и выглядевшего довольно чмошно рохли не привели девчонку в восторг, и отреагировала она на его настойчивость совсем не так, как тому бы хотелось. Как раз рядом один полупьяный римский гегемон уведомлял такого же приятеля, что и он тоже впендюрить такой не отказался бы. Скорее всего, как единодушно решили оба, там был не просто отказ с пощёчиной, за которую просто высекли бы, и дала бы она после этого как шёлковая, а явно вышло что-то похлеще и куда поунизительнее для господёныша, но об этом, ясный хрен, официальная история умалчивает, а выяснить не у кого, да и некогда…
С девчонки сорвали одежду, дали ей в руки меч и вытолкнули её на площадку. Нет, римляне уже явно на пути к своим имперским забавам — у жертвы не только мордашка, но и фигурка очень даже аппетитная. И едва ли хоть один шанс из сотни — ни второго меча, ни даже ножа ей никто, конечно, не дал. Вывели и собачек — мощных, ни разу не дворняг, настоящих боевых псов, и как раз трёх, против которых и мужику-то выстоять нелегко. Хрен ли толку от её весьма привлекательной внешности, если порвут её сейчас на хрен? Судя по окружавшим хозяйское семейство рабам, тоже приведённым смотреть, замышлялась именно показательная казнь, а никакой не «божий суд».
— Я не могу этого допустить! — процедил Тарх, в которого тут же вцепились двое из моих турдетан, да только если он в ярость придёт — не уверен, хватит ли и всех четверых. Вот проблема, млять, на ровном месте нарисовалась! Хоть Туллия, хоть Хренуллия, хоть Звиздуллия — хоть и жаль её, конечно, но насрать бы по хорошему и не вмешиваться, ведь не наше же дело ни разу, да только разве ж этого теперь урезонишь?
— Уймись! Этим ты её не спасёшь, а только сгубишь понапрасну и себя, и нас!
— Но я же не могу просто так смотреть на это и ничего не делать!
— Тогда помоги мне! — млять, не готовился ведь ни хрена, но придётся вот так, спонтанно, без подготовки — некогда раскачиваться…
— Что нужно сделать? — этруск настолько опешил от моего неожиданного решения, что мигом опомнился.
— Встаньте все пятеро так, чтобы я видел всё, а меня — ни одна сволочь из всей этой толпы уродов! — хвала богам, по-турдетански в Риме можно говорить, не фильтруя базара, на что меня сейчас уж точно хрен хватило бы, — И учти — я сделаю, что смогу, но ничего не обещаю…
В прежней жизни мне случалось шугать эфиркой расшалившихся собак, но не так и не таких. Там были просто офонаревшие дворняги, а энергетическое давление я дополнял угрожающими действиями, чего здесь позволить себе, конечно, не мог. Здесь я — такой же зевака, как и все эти уроды, и ни один из них не должен даже заподозрить иного. А то, если верить Гумилёву, так милый обычай жечь на костре за колдовство христиане не сами изобрели, а от римлян-язычников унаследовали, и мне как-то совершенно не хочется проверять, есть он у них уже или появится позже. На хрен, на хрен!