С гребиорнисами этими, млять, сплошные непонятки. По костям раскопанным чуть ли не десяток видов насчитывали от того трёхметрового максимуса до звиздюшки не сильно крупнее хорошего индюка, но как определишь, взрослые ли это птицы отдельных видов или птенцы-подростки крупняка? Костяки-то ведь неполные в основном, да и у тех костей, что найдены, сохранность нередко хреновая. По яйцам можно было бы ещё как-то разобраться, да только на слуху исключительно здоровенные яйца максимуса до десятка литров в объёме, а меньших видов – не попадается сведений. Не находят или внимания не обращают, потому как ничего выдающегося, хрен их знает. По идее, должен бы быть ещё хотя бы один вид нормального страусиного типоразмера, и вроде бы, даже кандидат нам вчера подходящий попался…
– Дядя Бенат, плохой люди нет, большой птица нет, – Париме хочется пошастать по островку, и она пытается доказать, что ничего с ней здесь случиться не может, – Следы нет, перо нет.
И не скажешь ведь, что неправа. Хоть и девка, а соображает. Были бы люди, так на небольшом острове ещё при обходе его берегов наверняка обнаружились бы и какие-то признаки их присутствия, но чего нет, того нет. Птицы тоже следов после себя оставляют достаточно – и следов в узком смысле, то бишь отпечатков лап на грунте, и срут они, где ни попадя, и перья теряют то и дело, и от всякой птичьей мелочёвки нам уже в глаза всего этого бросилось немало. Максимус уж точно не наследил, да и орлиных перьев не видно.
– На тебя, малявка, большой птицы и не нужно, – заметил Володя, – Тебе хватит за глаза и группенфюрера, – мы рассмеялись.
Группенфюрером мы как раз вот этого кандидата в мелкий гребиорнисовый вид обозвали. В смысле, спецназер наш его так обозвал, а у нас с Серёгой, когда отсмеялись, и возражений принципиальных не нашлось, так что посмеялись мы и приняли его в качестве эдакого неофициального. А почему бы и нет? Получилось же это так. Мы уже и к якорной стоянке наших судов возвращались, оставалось меньше километра, тут стайка небольшая в зарослях мелькнула, и птицы оказались как раз немного мельче хорошо известного нам африканского страуса, а главное – телосложением и цветом оперения заметно отличались и от взрослого максимуса, и от заваленного вечером его предположительного подростка. В общем, скорее всего, другой вид гребиорнисов этих, ни разу не максимус. Мы одного и подстрелили до кучи – свежее мясо для всех наших людей не помешает, а нести до берега уже недалеко. А на берегу уже, когда ощипывали птица и разделывали, Серёга припомнил всё, что об эпиорнисовых знал.
Большинство их по сходству морфологии костяков вместе с максимусом в один род зачисляют, эпиорнисы в узком смысле, всего то ли пять видов, то ли все семь – вопрос дискуссионный, и мнения по нему расходятся. Некоторые, так и вовсе всю мелюзгу в этом роду молодняком максимуса считают. Но ещё три вида нормального для страусов размера имеют от них отличия и в отдельный род выделены – мюллерорнисы. Понятно, что не тот Мюллер, который шеф гестапо, а совсем другой, у фрицев эта фамилия не редкая, но это у них, а у нас хрен найдёшь такого человека, который бы тот старый сериал про Штирлица не видел и с многочисленных анекдотов про него не прикалывался. Так что для нас любой Мюллер – прежде всего тот самый, который группенфюрер. А тут птиц как раз здорово от того максимуса и его молодняка отличается, хоть и тоже из эпиорнисовых явно, и скорее всего, Серёга считает, как раз из этих самых мюллерорнисов, в честь какого-то Мюллера так названных. Ну так и кем птицу тогда ещё для нас быть, если не группенфюрером?
Всех особенностей жизни и размножения этого пернатого группенфюрера нам выяснить пока-что неоткуда. Можем только предполагать по нормальному страусиному типоразмеру, что в общем и целом он с теми же страусами схож – несколько яиц в кладке, пару месяцев высиживаются, пару лет роста до практически взрослого размера и года три или четыре до способности размножаться. Точно это выяснят только будущие колонисты. От Паримы мы толку не добились – сказала, что не знает ейная родня этого птица. Знает только большого, максимус который. Довольно редкий в их местности, водится только в заболоченных местах. Очень большой, очень сильный, очень злой и очень слепой. Ейный дед по отцу погиб при попытке скоммуниздить из гнезда яйцо, но под клюв гребиорнису он угодил или под ногу, шмакодявка нам растолковать не смогла. Она не скрывала, просто слов турдетанских знает ещё очень мало, а во многом и не копенгаген. Если о дикоросах тутошних её спросить – расскажет гораздо больше, а ещё больше покажет, на что слов не хватит. По живности же и по её повадкам – это уже не к ней и вообще не к бабам, а только к их мужикам. Они – охотники и своё дело знают. А она – понаслышке только. Вроде бы, на взрослого большого птица не охотится никто, мелкого если только при случае добудут, ну и яйцо ещё из гнёзда своровать могут, если повезёт, но вот её деду крупно не повезло. Кому повезло больше, говорили, что одно яйцо в гнезде бывает, двух никто не видел. Вот и всё, собственно, что смогли выведать у шмакодявки.