— Сколько там? — уточнила с интересом оживившаяся магесса.
— Не знаю точно, но однозначно больше двух десятков. Скорее всего, около полусотни, точнее не скажу, — видя, что я хочу задать вопрос, он со вздохом пояснил. — В такие бубны, — он потряс предметом, — шаманы разных племён эмушитов заключают свои души. А ещё — души самых сильных и отважных воинов. Разумеется, после смерти. Чем старше такая вещь, тем она могущественнее. Они не подчиняются почти никому, не принадлежащему к племени. Передаются в качестве реликвий от предков к потомкам. Этот довольно старый и наверняка крайне важный.
— Но ты же сам сказал, что там около полусотни духов максимум? — удивился я.
— Они больше и не выдерживают, — пожал плечами брахман. — Поэтому внутрь заключаются только сильнейшие. Потеря такого бубна сильно ослабит одно из племён. Как и потеря трёх шаманов, четырёх учеников и стольких воинов! — довольно осклабился он.
— И что будешь с ним делать? — с интересом киваю на бубен. — Уничтожишь?
— Нет, кто-то из духов может сбежать. Они не только что умерли, долго подпитывались силой. Нечего плодить злобных тварей на землях Раджи. Отнесу в Храм, там есть умельцы: заключат в подземельях.
— И много… Много у вас там… узников? — информация оказалась очень внезапной.
— Уже и не упомнишь, — явно довольный произведённым впечатлением, протянул Абтармахан. — Мы пленяем духов, нечисть и умерших врагов не десять и не сто лет. Такой бубен даже я в руках держу не впервые, хотя этот крайне сильный, с могущественными духами и огромным их числом. А уж сколько их держали в руках мои товарищи до меня…
“Лучше с Храмом по-серьёзному не связываться. Оказаться в заключении на века мне уж точно не хочется.”
— Значит, станет немного спокойнее, — облегчённо вздохнула Абхилаша.
— Спокойнее?
— Ты чужак, потому не знаешь. Но это не знать не зазорно. Такие реликвии крайне важны для племён черномазых, — начал пояснять благодушно настроенный брахман. — Их на крупное племя, таких сильных, не бывает больше десятка. Обычно — куда меньше. Более слабых бубнов, конечно, может быть куда больше, но на то они и более слабые. Обычно шаманы передают их в своих родах от отца к сыну. Реже — к дочери. Лишившись этого бубна, какое-то племя либо потеряло целый старый род шаманов, либо увидело сильное его ослабление. Сейчас там начнётся грызня за власть между другими родами. Да и гибель целого отряда воинов даром им не пройдёт. Как минимум в ближайшие несколько лет одно из племён будет занято и не сможет участвовать в серьёзных набегах. А ещё лучше, что этим племенем является такое наглое и дерзкое. Они действительно прошли по оврагам и чащобам. Как провели лошадей — ума не приложу, но после того, как они не вернутся, надеюсь, в следующий раз на такое осмелятся не скоро. Но мне стоит доложить об этом Радже по возвращении: пусть поставят дымную вышку и там. Казна не разорится на двоих дозорных, а мы не потеряем ещё одну деревню.
— Зачем оставили такого большого трупного змея, ты не узнал?
— Мальчишка не слишком много смог рассказать. Но, судя по его описаниям, главный шаман проводил ещё какие-то ритуалы. Этот засранец ничего не знает и не понимает, но я примерно представляю, что и как должны делать шаманы эмушитов. Здесь происходило что-то новенькое. Плохо.
— Плохо, что они придумали новые трюки?
— И это тоже. Но хуже, что они стали такими активными. За последний год уже две деревни. Слишком много это. Обычно полностью они целый посёлок не чаще раза в три-четыре года истребляют. Разбойничают больше.
***
— Тужься, девка, тужься! — Йен зло смотрел на страдающую уже довольно долго время роженицу, которая никак не могла сделать единственное достойное в своей жизни деяние, на какое, по его мнению, только и годна любая женщина: родить ребёнка.
В общем-то, процесс подходил к концу. Наконец акушерка перерезала пуповину, а старый демонолог взял наследника на руки. Мальчик. Прекрасно, род не прервётся. На всякий случай он кинул на ребёнка малое исцеление. Не то чтобы действие такого заклинания будет приятно маленькому живому комочку, но он и так орёт, словно его режут: пусть даже и завопит громче — старый Йен всё равно не заметит.
Акушерка начала быстро заворачивать ребёнка в тряпьё, а демонолог задумался о своей старости. Что ни делай, а годы берут своё. Ещё лет двадцать, и он превратится в конченую развалину. Тридцать — и одряхлеет окончательно. И умрёт. Да, умрёт. К тому моменту этот мальчишка кровь из носу должен стать подмастерье. Максимум — тридцать пять лет. Большего Йен позволить ему не может.