- Ты даже умереть толком не способен, - прошептал Элион. - Подозревал, что привидение из тебя получится так себе. Клише. Стонешь, угрожаешь, только костями не гремишь.
- Тебе суждено одиночество, безумие. Только это. Целую вечность. Даже тебе не желал бы я такого наказания.
- Почему у всех прорицателей есть дурная привычка говорить загадками и угрожать? Это какой-то комплекс неполноценности?
- Я ничего не скажу. Я даже позволю тебе убить меня, потому что таков мой исход, и у меня есть мудрость принять его. Мой путь и путь моей души мне известен. И твой тоже. И, уходя, я буду знать, на что ты обрекаешь себя. Я унесу эту тайну.
Элион ухмыльнулся:
- Ты, может, умнее и сильнее. Но я и впрямь вор, жулик и лицемер. Это мой талант.
Лич даже невольно сделал шаг назад. В голосе эльфа было слишком много наглого чувства собственного превосходства.
- А известно ли тебе, что такое “плащ душ”? - поинтересовался альтмер.
Риндси немедленно протянул две костлявые руки к Элиону, читая заклятие, но он швырнул в череп своего брата метательную звездочку. Хорошо зачарованное серебро смертельно для лича. Риндси прохрипел перед тем, как истечь густой эктоплазмой:
- Мор-ра…
Черный камень душ дрогнул в ладони эльфа, и настала тишина.
Элион закрыл глаза, ощутив странную пустоту в груди. Словно тело внезапно сделалось полым.
Он заставил себя подняться и поплелся вниз, дальше по лестнице. На ходу он вяло стряхивал с одежды пепел, прах, эктоплазма безнадежно испортила мантию. Он не знал, как глубоко спустился и сколько прошло времени. Воздух тут буквально давил на уши.
В следующем зале он увидел первое за всё время ответвление влево. В конце него была каменная, запечатанная, квадратная дверь. Элион приблизился. Айлейды имели привычку делать над входами рунические надписи, изображащие назначение помещения. У дома было имя вместо номера и улицы. К нему добавлялось имя города. Например, если он именовался Ватакен, то дом могли назвать Ватакен Ватрасель или Ватакен Беноит. То же самое касалось надписей при входе в замки. Имя дома не только высекалось на двери, но и каждое большое помещение имело собственное название и отпечатывалось в камне. Всё потому, что дворцы и города строились на века. Дом - живой, он хранитель духа хозяина, его жизни.
Элион прочитал имя, запечатленное в камне: Налонвин. Значит, речь если не о городе, то о большой станции со своими ответвлениями.
Он отпрянул от двери и обернулся, но не так быстро, как ему бы хотелось. У него вышло движение раненого зверя. Он опирался на свой клинок, будто на трость, чтобы сохранить равновесие. Растрепавшиеся седые волосы выбивались из-под капюшона. Когда альтмер улыбнулся, его белые, дьявольские глаза остались неподвижны.
- Ну, здравствуй… отец.
Превращенный в лича, Растиери выглядел неважно. Одежды на нем поистрепались, несмотря на мощное зачарование ткани, и Элион мог видеть отчетливо выделяющиеся ребра сквозь серую кожу. Опираясь на свой посох, лич гортанным голосом произнес:
- Боги, что же ты с собой сделал.
- Не обижайся, но из тебя нежить куда хуже. Прошу, скажи, что хотя бы моя мать избежала сей участи и подала на развод, я всегда видел в ней проблески благоразумия, - прошипел Элион с ухмылкой.
- Она скончалась вскоре после того, как ты исчез.
- Хоть кто-то умудрился толком умереть.
Лицо лича было неподвижно и спокойно. Помедлив, Растиери произнес:
- Я не намерен драться, Элион, это глупо. Ты мой сын и всегда был им, что бы ты ни думал. Моя вина в том, что я видел в Риндси продолжение себя, не замечая порочности его сердца.
- Заткнись.
- Ты выслушаешь меня, Элион, и знаешь это, - глубокий голос Растиери заставил эльфа поджать губы в жесте неумолимого упрямства. - Не было ни единого дня, в который я не сожалел о своем поступке. Когда к нам в дом явились посланцы из министерства, они говорили, будто ты дружишь с опасным волшебником, который покушается на верховный совет. Зная тебя, твой характер, я поверил им. Но самая главная моя ошибка заключалась в наивности. Я думал - они не станут мучить ребенка. Я решил - эта трепка, столкновение с реальной жизнью чему-то тебя научит. Увы, я поздно понял, насколько был слеп. Я думал, ты погиб. Лишь когда приехал в Киродиил, узнал, что ты в розыске. Я пытался найти тебя, но ты и впрямь умеешь прятаться. Когда с Риндси случилась катастрофа… спасаясь от того, чем стал мой сын, я заперся у себя в кабинете. Вот, - он сдернул со своей шеи тонкий шнур с золотистым ключом. - тебе это понадобится.
- Ты ничего не знаешь о моих целях.
- Ты ищешь генератор Маны. Не знаю, зачем. Риндси всё видел. Я слишком слаб.
Элион взял у него ключ и поднял на отца ледяной взгляд:
- Я убил своего брата.
- Он и так мертв.
- Всё это страшно трогательно, - язвительно сощурился эльф, - только почему-то ничего не вызывает у меня внутри. Кажется, ты решил разыгрывать благородство. Что ж, это мне на руку.
- Я сотворил тебя, Элион. Я один виноват в том, чем ты стал и станешь, - лич со спокойной гордостью не отводил от своего сына взора.
- Думай, как пожелаешь, я намерен самостоятельно нести на себе все последствия.
- Как бы тяжесть последствий не оказалась тяжелее, чем ты способен взять на себя.
- Что такое Авалон? Как ты нашел его? Как запустить колодец Маны? - оборвав фразу отца, спросил он.
- Элион, - Растиери помедлил, - я запер нас тут и стер все данные, откуда возможно, спрятав ключи. Я сделал это для того, чтобы ты никогда не нашел генератор. Эта каверна нарушает ход божественных причинно-следственных связей. Это рана в теле Мира, и оттуда хлещет кровь. Ее надо залатать или дать ей зажить. Любой, кто соприкоснется с ней, скорее всего, умрет. Не физически, конечно, но ничего хорошего в этом нет.
- Я уже проклят, - отрезал Элион. - Если проклятые есть в мире, значит, мы ему нужны. Если есть рана, то есть и оружие, способное ее нанести. И это всё, что я должен понимать о “милости” и “справедливости” богов. Итак, ты не ответишь на вопросы?
- Разумеется, нет.
- Предсказуемо, - альтмер рывком, из последних сил взметнул меч, лезвие напоминало в тот момент гильотину, под которой спокойно стоял лич. Его еще немного человеческие глаза смотрели на Элиона, но не печально, не скорбно, а с предельным вниманием. Так пытаются напоследок осмыслить некий чудовищный факт, но само то, что его не отменить, вселяет уверенность и безразличие. Черное, мерцающее стеклянными бликами, лезвие мягко и легко рассекло голову волшебника и остановилось лишь посередине грудной клетки. Холодная эктоплазма брызнула на Элиона, сгнившая плоть рассеивалась прахом, стремительно выветривался тяжелый гнет некромагии, растворялись чары, наложенные на Растиери.
В тишине искорки ледяного воздуха, казалось, потрескивали. Элион ничего не выражающим взглядом, точно у куклы, смотрел на прах у своих ног. Затем закрыл глаза, и улыбка коснулась его губ.
- Вы оба это заслужили.
Он небрежно отер свой клинок и, пошатываясь, пнул в сторону меч отца - единственное, что осталось после того, как лич развеялся прахом. На клинке работы алинорских мастеров сверкнуло имя меча, что означало благородное происхождение оружия - “Касание смерти”. Белой паутинкой по лезвию тянулась вязь качественно наложенных рун. Наверняка, Растиери носил его с собой из любви к искусству. Отец Элиона никогда не умел толком фехтовать.
***
Я ждала. Чтобы боль и напряжение не мешали мне контролировать собственное тело, держалась за спасительно-устойчивые ручки кресла у рабочего стола Риндси.
Прошло примерно три часа, прежде, чем я услышала, как открывается дверь. Элион, не глядя на меня, спокойно направился в купальню. Напоминал демона с всклокоченной гривой седых волос, побелевшими глазами, весь пропахший мглой. Он шагал, волоча за собой длинный клинок, но не с усталостью, а небрежно.
Вода смывала с его тела кровь, прах, эктоплазму. Мантия безнадежно испорчена, но парочка заклятий магии изменения, сотканные достаточно аккуратно, поправят и эту ситуацию. Рана, оставленная ему в груди, постепенно заживала. Дьявольская регенерация, которой он обладал, ревностно защищала плоть. Он почти не ощущал боли, ее чувствовала я. Хорошо, что мне не требуется воздух, дышала я с трудом, сквозь зачарованное лезвие, пронзившего острым клыком легкое. Я кашляла, раскачиваясь на месте, организм пытался выхаркать кровь, он верил в существование раны, которой не было.