Я приношу свои сердечные извинения от всего Братства и ручаюсь, что Антуанетта ответит за неосторожность.
Я так же прикрепляю к этому письму плату за первый контракт и сведения для второго. Если возьметесь за него — дайте знать».
Это послание ему передал сам Тейнава, с которым Элион столкнулся по пути в Бруму. Если бы не терпеливый аргонианин, альтмер помчался бы за Антуанеттой, чтобы ее прикончить, и едва ли Догматы остановили бы его.
Теперь эльф торопился в сторону своего замка, куда, как он понял, я и телепортировалась с помощью кольца.
Контракт, данный Винсентом, выполнять не стал. Он был на старого босмера по имени Бэнлин. Его намеревался убить собственный племянник, скорее всего, ради наследства. Требовалось инсценировать несчастный случай. Элион написал, что если кто-нибудь закажет ему именно племянника, он с удовольствием выполнит работу.
Убить Бэнлина взялся хладнокровный Тейнава, и альтмер не возражал. Он знал, что своим бездействием всё равно убьет старика, но это нисколько его не беспокоило.
Две ночи во снах я чувствовала лишь то, как Элион спит. Последний визит в Обливион, видимо, дался ему очень нелегко, он казался словно бы немного обескураженным. Это чувствовалось в манере его общения и… сам он стал ощущаться легче, тоньше что ли.
Я ждала Элиона, и поймала себя на этом лишь утром того дня, когда он должен был приехать.
Чтобы как-то себя занять, я проводила время за книгами. Заклинания давались мне со скрипом, но преодоление этого труда убивало ожидание. Буквально пилило тупой пилой. В замке всегда сумрачно, поэтому я не заметила, как прошло время до вечера.
“…вы поняли из предыдущего курса, иллюзия — ни в коем случае не изменение пространства. Основополагающе важным является фактор уяснения: иллюзия не есть трансформация материи, но трансформация веры. Таким образом, если маг-трансформатор в самом деле заставит объект исчезнуть, маг-иллюзионист заставит вас верить, что объект исчез. Следовательно, выполняя базовое заклятие хамелеона, важно разделить вектор внимания. Одна часть вас верит, что вы прозрачны, как предрассветная дымка, вторая же уверена в обратном, но позволяет действовать первой.
Для выполнения данного упражнения необходима подготовка рассудка. Выполните следующую медуцию: сядьте неподвижно в любой позе, поставьте перед собой зеркало (лучше окружить себя сумерками и тишиной), позвольте лишь представить, что вы полностью прозрачны и убедите в этом свое отражение. Результат не важен, важно состояние разума. Выполняйте упражнение недолго — полчаса. Пятнадцать минут, перерыв, снова пятнадцать минут. В зеркале отразится вектор уверенности в невидимости, а вы будете уверены в обратном. После этого принимайтесь за разучивание (желательно, зубрежку) слов заклятия и не забывайте пассы…”.
— Да, как по этому бреду, вообще, учиться-то можно? — простонала я, отворачивая от себя зеркало, и вздрогнула, увидев за спиной Томаса. — Добрый вечер, я вас не слышала. Что-то случилось?
— Мой господин ступил на мост, и я, как вы приказали, предупреждаю об этом… Кстати, это старый учебник. Если бы вы уведомили меня, я бы снабдил вас всем необходимым для занятий, — он изрек сие с большим достоинством.
“Точно. Ведь это школа. Просто я не была в классе для учеников”.
— Томас, вы сделаете мне крупное одолжение, если скажете, где учебники. В холле я их не нашла.
Но говорить он, конечно, отказался, и только заявил, что к утру соберет всё необходимое. Потом укоризненно напомнил — между прочим, разумным людям свойственно питаться. А я и не знала.
Но вместо того, чтобы явиться в холл, я спустилась во двор. Там всегда было очень темно и холодно. Я не спрашивала себя, почему хочу встретить Элиона, а просто следовала этому желанию. Сколько мы не виделись? Я помню, как он прощался с Мико во дворе Храма. Тогда на нём не было седины. А сейчас… Мы оба так изменились за этот месяц. Я постоянно ною из-за того, что приходится его чувствовать, а он — потому что приходится следовать моим указаниям. Но это сблизило нас, иначе и быть не могло.
Спустя минут десять я увидела, как из-за холма на мост въехал всадник с фонариком на посохе. Бело-коричневые пятна лошади Элиона выделялись издалека. Наконец, я услышала цокот копыт, темный силуэт начал приближаться, ворота автоматически открылись, и, когда альтмер въехал на территорию, я могла увидеть край небритого подбородка, губы и нос из-под низко опущенного капюшона. Он остановил лошадь, похлопав ее по шее, и, пока он слезал с нее, к нему, радостно виляя хвостом и подпрыгивая, понесся Мико. Я увидела, как на губах Элиона мелькнула слабая улыбка, он нагнулся, потрепал пса по голове и что-то негромко сказал ему.
Томас вышел заняться лошадью. Элион выпрямился и, наверное, тогда заметил меня, но глаз из-за падающей на лицо тени капюшона было не видно. Только улыбка растаяла на губах. Он стоял какое-то время неподвижно. Потом неторопливо поднялся по лестнице, подошел, и показалось, что прошла вечность, и теперь мы оба совершенно другие до чуждости. Осталось только острое желание чувствовать одно страдание на двоих. Осталось только колоссальное сопереживание друг другу.
— Не стой на холоде, — проронил он негромко, — идем.
Я, молча, прошла за ним в замок, лишь тогда поняв, что замерзла.
Меня охватил странный ступор, смешанный с облегчением. Когда Элион на виду, можно не особенно переживать за его жизнь и свои сны. Беспокоиться о таких вещах, видимо, крепко укоренилось в ряду моих привычек, что не могло не удручать.
Хотелось многое ему сказать и чувствовалось — он тоже это испытывает, но оба молчали, будто онемели.
Еще хотелось выговориться самой и выслушать его, долго ворчать о том, какой Дагон придурок, и как мы надерем ему задницу, хотелось выслушать, как он рассказывает о своих контрактах и не боится этого. А еще спать хотелось и не видеть ничего, кроме собственных снов. Словно это небольшое общение, наконец, поставило бы какую-то точку, и я смогла бы уже принадлежать самой себе. Чувствовать чужую душу круглые сутки страшно утомительно.
Элион снял накидку, видеть его совершенно седым было непривычно, хотя я и могла частично наблюдать за ним во снах. Он собирался куда-то, но понял, что я, погруженная в свои мысли, автоматически шагаю за ним, и остановился, обернулся. Да, изменился, стал намного старше. Под глазами темные круги, выражение лица посуровело, окаменело. Я не смогла выдержать прямого, спокойного (а не презрительного и злобного, как обычно) взора, ощутив острый укол сочувствия, боли и злости на себя.
— Так и будешь ходить за мной хвостиком? — спросил тихо, почти бесцветно.
Мне хотелось его как-нибудь обозвать, но, ничего не придумав, я безразлично покачала головой, развернулась и собралась уйти, но жилистые, цепкие пальцы немного больно, сильно сдавили плечо, так что от неожиданности я вздрогнула.
От наручей пахло сталью, руки были очень холодные.
— Это отвратительно, не так ли?
— Да уж, — с чувством согласилась я, оборачиваясь.
— Меня эта близость раздражает так же, как тебя, — неторопливо выговорил он. — Ты… — он скривился, — другая.
— Как молоко с соленым огурцом.
— Метко.
— Дагон придурок, — ни к селу ни к городу, но искренне заметила я, спустя паузу.
— И фантазия у него банальная, — проронил Элион, пожимая плечами. — Бессмысленное зло.
— Ладно, если бы еще со смыслом!
— Для него смысл есть, но он…
— … плоский.
— По-человечески плоский, — презрительно добавил Элион и покачал головой. — И не спрашивай, я понятия не имею, как выжил в последний раз и что случилось.
— Знаю. И… спасибо, что не брал тот контракт в Бруме.
— Не за что. Он меня не вдохновил, — и произнес это легко, с аристократической небрежностью, взмахнув рукой.