Его стоны и разбудили меня. Я украдкой выглянула из комнаты, дверь в покои Винсента была приоткрыта, так что я краем глаза видела происходящее. Больше всего за Тейнаву переживал, как ни странно, каджит. Он был тут лекарем, и на время сделался главным.
— Винсент, паралитический яд несите. Очива, мне понадобится ваша кровь, садитесь рядом, — распоряжался он. — Тей, прекрати орать, ради Скуумного Кота, я же всю жизнь тебе буду припоминать.
Они в те секунды были семьей, это слышалось в том, как они общались. Пусть такие связи не между всеми резидентами убежища, но они формируются на высокой ступени иерархии. Безусловное принятие, понимание, общая философия. Они отверженные, их не примет и не должно принимать общество, но и у них есть привязанности, любовь, дружба. Они поклоняются Ситису — каждый по-своему и по своей причине. Для них он — неопределенность зла, неизбежность смерти. Это чуждая мне, тяжелая религия, но я понимала ее.
Руку Тейнавы спасли через шесть часов операции. Я не могла спать той ночью, мне хотелось тоже чем-нибудь помочь, как ни странно, но только иногда подглядывала, всё ли у него в порядке. Тейнаву оставили в покоях Винсента. Вампир, увидев меня, когда М`Радж-Дар и Очива ушли, сказал:
— Я не мог не заметить, что вы часто особенным образом варите орех железного дерева. Он стимулирует работу нервной деятельности, но мне всегда казалось, что употреблять его в таком количестве неразумно.
— Моему организму нисколько это не вредит, — ответила я осторожно.
— В любом случае, нужно что-то, способное поставить парня на ноги, когда он придет в себя. Научите, как вы это готовите…
Винсент проследил за тем, как я размалываю и варю то, что сама называла «кофе».
— Перед помолом вы ножом соскоблили кожуру. Мелкая крошка, окисляясь на воздухе, теряет все свои токсичные свойства. Сами придумали?
— Н-нет, — покраснела я, опасаясь сказать вслух, что понятия не имела о токсичных свойствах и просто готовила на вкус.
Я думала, что с шоком и открытиями покончено, но на следующий день произошло нечто, сделавшее меня на некоторое время счастливой, хотя предполагалось, что подобное невозможно.
Сделав вылазку в баню и оставшись довольной опытом, я решила отдохнуть, заняться своими ранами, а затем уснуть. За моим столом на стуле расположился Неар.
Вернее, сначала я не поняла, кто это. Он сидел, сложив руки и опустив на глаза капюшон знакомой мне альтмерской мантии.
— Ты заставила меня задуматься.
Неар вызывал у меня легкое смещение чувства реальности, я молчала.
— Давай-ка я расскажу тебе о себе, — добавил он, поднимая на меня синие глаза.
«В принципе, я не против, но только зачем?» И немедленно вспомнила, как он покинул меня в Храме Повелителя Облаков, немного рассердилась, и это привело меня в чувство.
Неар улыбнулся, опустив голову:
— Банный листик. У тебя на носу, — он тихо рассмеялся.
Я сердито сняла с лица досадную помеху и села на кровать, скрестив руки:
— Объяснись. Зачем ты телепортировался ко мне. Я уже не спрашиваю, как тебе это удалось…
— Данмерская магия свитков, — ответил он. — Что тебе обо мне известно?
— О котором?
— Именно о том, кого ты зовешь Неаром.
А я сочиняла во время создания персонажей предысторию — иначе было неинтересно. Я из тех, кто играл ради сюжета и лора.
— Ты воспитывался в аргонианском племени. Беглый раб нашел тебя при побеге. Он стал твоим отцом. С детства ты знал о рабстве всё и входит в тайную группировку по освобождению зверолюдей. В Киродииле ты со своим отрядом напал на данмеров, которые перевозили тайком через границу в Морровинд аргонианских детей-подростков. Но за вами увязался имперский патруль. Ты и двое твоих названных братьев-близнецов остались его отвлекать. В процессе тебя поймали, ящерам удалось бежать. Позже они пытались тебя вызволить, но не успели, тайный отряд Клинков перевез тебя в Сейда Нин. Там получил напутствие в Балмору. Учиться у Клинка казалось позорным, но выхода не оставалось. Проклятущий Косадес знал всё о твоем племени, и от твоего поведения зависело их благополучие. Так ты и пошел путем пророчества…
Неар смотрел на меня с удивлением:
— Поразительно слышать из уст почти незнакомки собственную историю. Но это значит, мне будет проще рассказать и кое-что еще.
— Прости, не то, чтобы я против, но зачем… Зачем тебе это?
Неар откинулся на спинку и посмотрел в потолок:
— Я хочу тебя понять. И себя. И кое-что еще. Буду благодарен, если ты позволишь.
— Рассказывай.
— Сейчас я уже не отличаю себя от Неревара. Со временем выполнения пророчеств я узнавал слишком много, моя личность ломалась, воспоминания оживали в душе, и я постепенно вспомнил всё с невероятной ясностью. Официально принято считать, что я победил зло. Но… на самом деле, это не совсем так, — он зачем-то прикусил нижнюю губу, снова с сомнением посмотрел на меня. — Мы с Ворином были знакомы еще мальчишками. Ты ведь знаешь его?
Я кивнула:
— Конечно. Главный злодей твоей жизни.
— Всё наоборот. Я — его главный злодей… Он был старше меня, но со временем эта разница стерлась. Даже внешне были похожи, как братья, и часто шутили над незнакомыми людьми, говоря, что так и есть. Никому, клянусь, я не доверял так, как ему. Даже Альмалексии.
Он медленно произнес это имя, и оно прозвучало сухо, неестественно. Впервые его глаза показались мне настолько холодными. Так бывает, если что-то до самого донышка высасывает… нет, не жизнь и даже не надежду, а саму способность страдать от одиночества и требовать хоть к кому-то привязываться.
— Я оставил его в тот роковой день на Красной Горе одного, с самыми верными подданными. Их было семь человек — прекрасно обученных и образованных аристократов нашего рода, которым можно доверять. «Вы чувствуете это?» — спросил он тихо, кивнув в сторону дверей, где спало и сочилось нечестивой мощью дьявольское сердце. «Да, — ответил ему я. — На дне его могущества плещется боль. Сердце Лорхана отравлено убийством. Святотатственно, глупо и опасно держать подобный артефакт рядом и уж тем более — как-то использовать». «В голове не укладывается концепция, — добавил он, сжав губы. — Но это мы с вами чувствуем, Неревар. И вы знаете, почему». Да, мы оба готовились к тому, что придется иметь дело с Сердцем, и долго молились Азуре о крепости духа. «Я обрекаю вас на страшное испытание, мой друг, — выговорил я. — Но клянусь, я вернусь с добрыми новостями». Ворин Дагот посмотрел мне в лицо… нет, не с сомнением, а, как показалось, напряженно. Будто он сдерживает слова. Я знал их еще до того, как он выговорил: «Это ошибка, — с горячностью в черных глазах сказал он. — Альмалексия…». «Не начинайте», — вздохнул я. «Нет, я скажу это на пороге того, как вы выразились страшного испытания. Я скажу это именно теперь, и вы меня выслушаете. Альмалексия змея. Сначала она забрала у вас ваш народ. Да-да, друг мой, это так, не хмурьтесь! Затем она забрала вашего соратника, верного Вивека. Она никогда не простит вам, неужели не понятно? Она не простит вам свое поражение в той битве. Ведь вы разгромили ее армию!» Я позволил себе ласковую улыбку: «Ворин, вы ревнуете, и мне это почти лестно. Битва, о которой вы столь не вовремя вспомнили, имела место невероятно давно. Верно, мы с моей супругой охладели друг к другу, но… она и Вивек? Уму непостижимо. Мы обсудим это позже. Сейчас есть дела, куда важнее сердечных». «Не говорите ей, — твердил он, — о сердце. Не говорите, каковы ваши планы. Я предлагаю вам уничтожить его вместе». Это вызвало во мне гнев: «Нет. Я тысячу раз повторял, что это бесчестно по отношению к моим друзьям». Ворин поднял подбородок, несколько секунд он казался словно бы окаменевшим. Наконец, он выговорил: «Будь по-вашему, лорд Неревар, я покоряюсь». Я обнял его и горячо пообещал вернуться. Я сказал, что ему не придется долго меня ждать, и что Сердце обязательно будет уничтожено. Ворин, как мне показалось, успокоился. Он был вспыльчивее меня, более гордый, непреклонный, воспитанный нашими отцами о понятиях чести. Он и Сота Сил всегда были моими наставниками. Но, если хитрый и миролюбивый Сил, точно ребенок, учил простоте могущества и временами витал в облаках, то Ворин учил меня доблести, — голос Неара дрогнул. — Он учил меня настаивать на своем, самопожертвованию, умению принимать сильные решения. Альмалексию он всегда терпеть не мог. На наше с ней венчание он пришел под самый конец. Подчеркнуто в черных доспехах траура. Я не обиделся, зная его упрямство… Но, боги, боги! Насколько он был прав…