Ночь только начиналась. В то время, как я брела по коридору в комнату, открывались великие Врата Обливиона.
***
От начавшегося землетрясения вся Брума содрогнулась, земля ее всколыхнулась, как живая, и застонал камень старинных домов, задрожали колокола, исторгая плач из меди. Во время метели небеса из густо-синих сделались налившимися кровью. Люди хоронились от взбесившейся природы в катакомбах замка. Графиня предоставила свой дворец для тех, кто не пожелал покидать родной город. Но графского дома оказалось мало, священники приняли народ в катакомбах церквей. И улицы Брумы вымерли, лишь стражи патрулировали их. У всех на устах были отверзающиеся Великие Врата и конец света.
Слух о том, что в битву солдат проводит герой Кватча, реанимировал чувство надежды в их сердцах. Для защиты города понадобились маги всей Брумы, включая и неофициальных самоучек.
Землю тряхнуло еще раз, раздался металлический, пронзительный скрип, не иначе кто-то попытался разорвать медный колокол… Это из замерзшей, окаменевшей почвы рождались Врата.
Элион появился стремительно. Его пегая лошадь остановилась у ворот в город, а затем он встал перед строящимися солдатами.
Альтмер снял с головы шлем, ветер с яростью набросился на седые волосы. Он заговорил не слишком громко и не желая зря подслащивать пилюлю, излагая факты, воплощая собой уверенность. Он знал - этим людям нет нужды во вдохновенном пении оратора. Они хотят жить и боятся идти в бой - вот и всё. Нужно, чтобы они не догадывались, не верили, а точно понимали, что у них есть шанс победить.
- Скоро откроются врата, - начал он, обведя собравшихся ледяным в своей решительности взглядом. - Тварям из царства Дагона наплевать на вас. Я видел Обливион, я видел, что происходит с душами на его пустошах. Демоны не знают ни усталости, ни пощады. Мы должны уберечь не только наши семьи и Киродиил, это не война за государство, где в бой мы идем под началом королей. Это битва за бессмертный мир, ибо мы должны спасти души в том пекле, - выговорил он с непримиримой отчетливостью. - Некоторые из вас, повидавших Обливион, знают его. И не боятся смерти, ибо воочию наблюдали вещи куда худшие и мучительные. Вам не должно быть страшно умирать. Мы ничего не теряем, кроме наших шкур, если идем сражаться, но потеряем покой, родных, друзей и весь Нирн, если сбежим. Цель Дагона - уничтожить защиту Брумы с помощью своей осадной машины. Он хочет вынудить нашего будущего императора, как простака, сунуть самому голову в пекло, надавив на чувство его долга. Это ли не наивность? В доказательство глупости даэдрического принца я здесь. Осадная машина даэдра большая, но неповоротливая - это ее слабое место. Щитоносцы примут огонь на себя, с боковых флангов вы схватите махину в тиски. А пока вы держите ее, я закрою врата. Оторванная от источника контроля и питания, она сломается, - он сказал это легко, без колебаний. - Много даэдра на поле боя не ждите. Осадная машина не позволит им действовать в тесном пространстве без вреда для себя - это глупо. Они будут обстреливаемы со всех сторон. Как видите, Дагон слишком прямолинеен, он неважный стратег, и он неминуемо падет.
Ему уже приходилось перекрикивать рычание почвы, сквозь которую больным зубом прорастали пламенеющие Врата. Гигантская пасть ада около восьми метров в высоту и пяти в ширину роковым силуэтом даэдрического сигила возвышалась позади спины альтмера. Элион вытащил свой клинок и надел на голову шлем…
То, что он сделал с собой с помощью Мистериума - нельзя отменить. Ему удалось с большим для себя трудом войти в состояние синего пламени, ведь лишь там можно использовать формулы Ксаркеса. Сил и сосредоточенности на глобальные печати, вроде tgm, у него хватить не могло, следовало воздействовать исключительно на себя, и таким образом, чтобы это не нарушало законов причинно-следственных связей.
Способность волшебника строить заклятия определяется его близостью к колодцу магии, каковым является Нирн, что нарабатывается опытом, наблюдением, обучением. И если где-то это незаслуженно прибывает, то откуда-то оно убавляется. В неведомых далях, в иной эпохе другой волшебник, являясь одной из проекций Элиона, неожиданно стал терять силы. Где-то в моём мире талантливый художник чахнет от невозможности когда-либо рисовать.
Магия живой пуповиной связана с жизнью, и он крал ее сам у себя. В ту необратимую секунду вокруг него взорвался болью мир, закричал от преступной, нахальной несправедливости и чудовищного самоубийства, но есть вещи, которые нельзя отменить, нажав на resurrect.
И теперь магия буквально переливалась могуществом через край физического сосуда души, а что нужно еще волшебнику, помимо постоянной связи с ней?
Альтмер повернулся лицом к Великим Вратам. Он не умел сражаться в команде. Не позволяя драться другим, бросался в битву сам, поэтому начало ее ознаменовал его танец с огнём и мечом против десятка даэдра. Он велел никому не шевелиться, пока не даст сигнал и запретил помогать себе.
Повысить свои возможности волшбы - одно, но тело и физические умения эльфа остались на прежнем уровне. Магическая броня исправно оберегала организм, но не избавляла от боли и дезориентации.
Когда первый наплыв даэдра иссяк, оставив после себя лишь густые лужи эктоплазмы и черной крови, альтмер обернулся на армию, поднял вверх окровавленный меч.
Лучше всякой вдохновенной речи на солдат действует живой пример, а дрался Элион, как дьявол. Он оставил их, прочитав сильное заклятие невидимости, никогда не удававшееся ему раньше.
С шипением за его спиной сомкнулись кровавые объятия Врат, и он оказался в Пустошах Обливиона. Далеко впереди перед ним открывалась двустворчатая, гигантская дверь. Там заправлялся и словно бы с нетерпением ожидал своего часа сминать, пожирать и уничтожать осадный краулер. Машина дрожала, дышала, из ее круглой пасти сверкали вспышки шипящего пламени. Она и впрямь напоминала гигантского паука, на спине которого покоилась вытянутая, многометровая, длинная пушка с защитными шипами вокруг самого дула. Элион чувствовал - она живая, в ее металлическом боку бьется пламенная ярость.
Когда произошел тестовый залп, эльф увидел белый огонь, под властью которого мгновенно расплавились камни багровых мостовых. Он сказал себе: нет, бедные маги и солдаты не выдержат такую силу огня. Никакой щит не справится. Есть пламя, пожирающее саму атомную ткань материи перед собой. Значит нужно во что бы то ни стало успеть до того, как машина, вообще, перейдет врата. Расстояние от краулера до входа в Нирн около семисот метров. Ничтожная протяженность, даже учитывая низкую скорость передвижения этого чудища.
- Полчаса в запасе, - Элион посмотрел на большую сигильскую башню за двумя холмами, далеко впереди. - Как это, во имя предков, возможно?
Он никогда не пробовал летать. Магия трансформация всегда давалась ему нелегко, но сейчас заклятие, хотя и получилось с некоторым трудом, всё же подняло его в воздух. Элиону показалось, что в попытках он израсходовал половину имеющихся у него сил. Пот крупным градом стекал по лицу. Вверху воздух еще жарче, чем на земле. Вся ядовитая гарь и тепло выбрасывается нечестивым дыханием Пустоши в небо. С набором высоты ему казалось, кожа под доспехами горит…
Уже на подлете к цели назначения что-то сбило его, и он начал падать. Элион уцепился крюком веревки за клыкастую вершину башни и посмотрел вниз, откуда его атаковали шары пламени. Он закрылся от них щитом, карабкаясь наверх. Последний огненный кулак ударил его в спину. На долю мгновения эльф выпустил веревку, застонав от боли, но схватился за зубчатый край крыши, подтянулся и скоро оказался в безопасности. Не все демоны способны летать, и это определенно плюс.
Эльф заставил себя подняться. Каждое движение отдавалось характерной болью - словно ошпаренную кипятком кожу безжалостно натирают жесткой щеткой. Область с лопаток до копчика по ощущениям покрыли серьезные ожоги. Это причиняло невыносимую муку, дезориентировало.