Только тогда, словно прочитав что-то в его глазах, Атрейна горько разрыдалась. Я всегда думала, что Элион черств, не любит утешать, видела, как он реагирует на мои слезы. Но тут он крепко прижал к себе девушку и, пока она, задыхаясь, вырывалась из его рук, шептал:
- Не мучайтесь совестью, Атрейна, оставьте эти муки мне. Не бойтесь, вам больше ничего не грозит. Надежда мертва, и с ней мертва прошлая жизнь. Вы отпустите ее, вы вернетесь на Алинор, вы будете проектировать летающие машины, как мечтаете, изучите магию восстановления, встретите новых друзей. Ваш муж медленно убивал вас, надавливая на рычаги долга, жалости, надежды. Иногда их нужно сломать. Но вы не могли сломать, у вас слишком любящая душа. Вы скорее пойдете на самопожертвование, заточите себя в башне, прикажете себе любить против воли во имя долга. И поэтому здесь я. Я делаю то, для чего вы в силу своей светлой природы не приспособлены. Я ампутировал вашу старую жизнь. Скоро фестиваль, Атрейна, помните?
Эльфийка перестала вырываться, внимательно посмотрела на Элиона, покачала головой:
- Всё могло быть иначе.
- Не могло. Я навсегда останусь тем, кто убивал на ваших глазах. Убийцей вашего мужа. Я - часть прошлой жизни, которую вы забудете.
Она покачала головой:
- Вы сотрете себя целиком из моей памяти.
- Неплохой исход.
- Идите к даэдра, - прошипела она. - Вы… вы понимаете, что натворили? Вы думаете, я вас ненавижу? Но вы сделали самое худшее. Вы сделали так, что я не могу вас ненавидеть, хотя вы ужасны. Вы сделали так, что я не хочу стирать вас из памяти.
Элион опустил голову, сопротивляясь обаянию этого спонтанного признания.
- Речь идет о нашей общей безопасности, - через силу вымолвил он.
- Я понимаю, - одернула она. - Поэтому не могу отказываться, но не могу и принять до конца. Оставьте у меня в памяти хотя бы символ, намёк.
Элион вытащил из кармана свою бритву. Он вложил ее в руки Атрейны:
- Ею я порезался сегодня. Царапина на щеке.
Эльфийка кивнула и вздохнула, словно перед прыжком в омут:
- Ладно. Моя жизнь всё равно кончена. Я пала в собственных глазах и продолжаю падать. Стирайте память, я не стану сопротивляться. Но позвольте мне месть - остаться в вашей собственной памяти, - она поцеловала Элиона, обнимая за шею. Замерший на секунду альтмер притянул ее к себе за талию, отвечая на поцелуй.
Левая рука его коснулась ее лба, он прошептал:
- Вы правы. Мне жить с этим. Теперь закрывайте глаза.
***
Серый рассвет имперского города проглотил его жадным чудовищем. Словно рука утопающего вдали виднелась воздетая вверх башня Белого Золота. Элион подошел к Тенегриву и со вздохом прижался головой к его лбу. Говорят, этот конь мог читать мысли владельца. Он закрыл большие, алые глаза и тоже шумно всхрапнул.
Элион вскочил ему на спину и покинул конюшню Вейе. Из легкой рыси он перешел в галоп. Неутомимый конь почти бесшумно нес своего нынешнего друга в сторону Чейдинхола. Он мог держать темп, сколько потребуется, без устали, не меняя скорости. Мимо лица Элиона несся пейзаж уснувших в зимней спячке полей. Он улыбался и этой свободе и боли, которую она с собой несла.
========== XII ==========
- Странная ты какая-то, - заметила Антуанетта. Я сидела в гостиной, держа в руках кружку с кофе. Встрепенувшись, я пробормотала:
- Не выспалась.
- У Элиона проблемы?
- Вроде бы, нет, - пожала плечами я.
- А у тебя?
- И у меня - нет.
Я задумалась о том, что, конкретно, представляет собой любовь в плане аспекта человеческих взаимоотношений. Теперь, когда я поняла, что Неар не имеет ничего общего с Максом, я стала спокойнее смотреть на него, хотя чувства не угасли. В душе было странное, противное послевкусие… разочарование - выходит, правы циники, и любовь - это такой же биомеханический рычаг контроля нашего поведения, как и прочие инстинкты? Другая часть меня внутри отчего-то ликовала. Потому что она робко шептала мне об иной любви. О любви к миру, о любви к другу, к идее. Она говорила, что любовь может быть вечна и благородна, но для этого не должна желать взаимности. Я горела сочувствием к Элиону, который в течение нескольких дней действительно взаправду был влюблен. Но я быстро остыла, как и он, скрутив свои чувства холодными жгутами рассудка.
Мысль о том, что Макса нет - действительно причиняла боль. С другой стороны, как бы он посмотрел на меня теперь, когда на моих руках кровь? Какой бы я вернулась домой, в эту замкнутую стенами и конституцией реальность?
- Не видела мою трубку? - спросила я, быстро оглядываясь.
- Да, вот же она, - Антуанетта протянула мне первое мое вырезанное из дерева изделие.
Я вытащила из кармана курительную смесь.
По пунктам: если верить Хермеусе Море, то Неар - не Макс. И быть им не может. Просто я зачем-то вложила в Неара память. Как? Не знаю. Я просто не могла оказаться на корабле с ним. Но я помню это. Возможно, если расспросить данмера о той его встрече с гадалкой, он расскажет больше.
Еще следовало поговорить с Элионом насчёт Авалона. Я могу и дальше всё скрывать, но будет лишь хуже, он только начал ко мне нормально относиться.
- Пошли, - Антуанетта решительно потянула меня за рукав.
- Куда?
- Я знаю, где Радж прячет настоящий данмерский флин.
- Спаивать решила? - сурово поинтересовалась я.
- У тебя такое выражение лица, что смотреть страшно. Можешь ничего мне не рассказывать, но выпивка поможет с расстановкой в голове.
Таким образом, я, Мико и Антуанетта сидели в алхимическом кабинете каджита и поглощали напиток. Густой, темного цвета с карамельным оттенком. Чем-то напоминал одновременно виски и ликер. Вкусная, как выяснилось, штука. Градус небольшой, и эффект легкой расслабленности, безмыслия, когда ты еще не навеселе, но где-то близко и при этом способен отчетливо соображать, длился гораздо дольше, чем у любого вина, поэтому флин пьется неторопливо. Напиться им считается дурным тоном.
Антуанетта оказалась права. Я стремительно успокоилась, моя меланхолия сделалась легкой и поэтической.
В процессе вставания мыслей на их гипотетически положенные места я сделала вывод, что, если Неар - не Макс, то нужно отпустить. Отпустить обоих, просто чтобы не умереть от тоски, например. Макса, потому что его здесь нет. Неара - потому что я не должна вешать на него ярлыков, это несправедливо. Я должна сохранить всё в памяти. Я должна с этим жить. И если выяснится, что никак нельзя попасть обратно, в мой мир, значит, я остаюсь здесь окончательно. Благо, я почти не верила в реальную возможность возвращения и старалась об этом не думать, чтобы лишний раз не терзать себе душу.
***
Элион мчался в убежище почти без остановок и отдыха. Та девушка зацепила его довольно крепко. Гораздо крепче, чем все прочие увлечения. Я чувствовала это сильнее него самого, он бежал от чувств отмахивался, как от ненужных насекомых.
Утром я опять проснулась раньше всех, растопила печку в коридоре, посидев перед ней, бездумно согревая ладони о рождающееся пламя. Потом начала варить кофе. Спасаясь от утренней зябкости, я поплелась в купальню, где пар от горячего источника чуть было снова не заставил меня уснуть.
Назревало прибытие Элиона, я нервничала в связи с этим. Не хотела видеть его глаз. Это означало - прочувствовать его слишком сильно, а с меня, пожалуй, достаточно.
Взяла с собой кофе, новый экземпляр “Вороного курьера” и стала изучать сводки. Меня интересовала та, что писала о Вратах Обливиона. “Блокада с Анвила снята!” - гласил заголовок. Я прочитала статью, в которой описывалось, как местные алхимики создали противоядие для солдат, входящих в Пустоши. На другой странице вопили жирным курсивом остро начертанные буквы: “Позор стражи Имперского Города”. “Найден мертвым в собственном доме скуумный поставщик в столицу - норд, известный под именем Лоркмир. Как выяснилось, его гибель замалчивалась небольшой группой стражников, состоявшими в сговоре с неким уроженцем земель Саммерсет, который и убил Лоркмира. В результате потасовки членов банды трагедия завершилась смертью одного служителя закону и двух подельников высокого эльфа. Сам же он был обнаружен павшим жертвой передозировки. Напомним, что лидер, контролирующий поставки из порта Имперского Города в Киродиил еще так и не найден, и имя его неизвестно…”.