— А почему нельзя провести все это демократическим путем?
— Этого нельзя сделать потому, что тогда надо изолировать оппозицию, а это недемократично. Представь себе: завтра будет принят, например, закон, ограничивающий права фирм в производстве более совершенных материалов для летательных аппаратов. Возможно это? Нет. Это абсурд: ведь мы хотим летать быстрее и безопаснее. И спираль раскручивается дальше.
— Но где опасность? Где? В чем она выражается?
— Мир становится слишком сложен. Вероятность катастроф возрастает. Биосфера перегружена. И самое главное, нет формального аппарата для прогнозирования общественно-политических процессов. Те попытки прогнозирования, которые были предприняты, — примитивны, но и они показывают, что конец близок. Я хочу доказать всем, что нас ждет, — точно и строго, и подчинить все логике самосохранения. Если ради этого надо ограничить прибыль корпораций, значит, надо ее ограничить, если снизить рождаемость, значит — снизить, если прекратить жечь уголь, значит — прекратить. И я понимаю, что никакое демократическое правительство этого не сделает. Значит, нужно другое правительство, при видимом сохранении демократии. И пусть это правительство, разрази его гром, я ведь всю жизнь был и остаюсь приверженцем демократии, слушает моего Самаэля, а не кого попало. — Зильберт был внешне спокоен, но он все же волновался, и Иван чувствовал это. — Неужели и ты не видишь, что мы идем, не идем, а бежим, нет, летим — в пропасть, к концу?!
Ноздри у Ивана затрепетали, глаза вспыхнули и приобрели тот самый невыразимый и непереносимый блеск.
— Вижу, — выдавил он из себя.
— Ну, так и что, будем ждать? — Зильберт выдержал взгляд Ивана. «Да — он шизик, но и гений одновременно», — подумал он.
— Ты хочешь спасти человечество при помощи Самаэля?
— Ну, наконец-то. Да! Да, хочу его спасти. Причем хочу это сделать и в прямом смысле.
— Как это — в прямом? — тихо спросил Иван.
— Вот ты — блестящий математик. Ответь мне: можно ли перенести то, что содержится здесь, — Зильберт ткнул себя в лоб, — в компьютер и хранить это там столько, сколько нужно, хоть вечно? Можно или нет?
— Нужен транслятор… — прошептал Иван.
— Ну так сделай этот транслятор. Ты же его почти сделал… И это, между прочим, вторая моя сокровенная мечта. Фантастическая… Но я уже теперь так не думаю, — быстро добавил Зильберт.
— А кто будет решать, кого и как закачивать в Самаэля, а кого оставлять? — спросил Иван.
— Вот это уже — не проблема. Это не самое сложное. Была бы техническая возможность. Мы найдем правильное решение.
— Кто это — мы?
— Мы, дорогой Иван — это мы. Государства на карте меняются, исчезают и появляются, правительства приходят и уходят, а мы были, есть и будем… Пошли смотреть Самаэля.
— «И сказал Господь Бог: вот, Адам стал как один из Нас, зная добро и зло; и теперь как бы не простер он руки своей, и не взял также от дерева жизни, и не вкусил, и не стал жить вечно».
— Ты читал Библию? — удивился Зильберт.
— В юности. И, к счастью, у меня абсолютная память… Ладно, пошли, — сказал Иван, вставая.
11
В соседней комнате Зильберт и Иван вошли в лифт. Зильберт нажал кнопку, и они поехали вниз. «Эта штуковина находится у них в подземном этаже. Берегут», — решил Иван. Из фойе они прошли в большой зал. В зале стоял огромный кольцевой стол, на стене был большой экран.
— Это зал для проведения научных конференций.
«Почему в подземном этаже?» — удивился Иван. Но воздух был очень чистый и прохладный. Из зала они вышли в коридор, где стояли два вооруженных охранника, на стенах были телекамеры. Зильберт подошел к двери, покрытой полированным шпоном. На двери был кодовый замок. Он набрал какой-то длинный код, а потом долго смотрел в глазок. «Наверное, идентифицируется личность по сетчатке», — подумал Иван. Дверь медленно отъехала в сторону. Толщиной она была сантиметров тридцать. Как только они вошли, дверь закрылась. На другом конце короткого коридора была еще одна такая же дверь. Зильберт опять набрал код, опять смотрел в глазок, потом что-то тихо сказал в сетчатое отверстие в двери. Дверь открылась.