— Я никем не призван, и я не хочу этого делать. Ведь я знаю, что за этим последует.
— Не хочешь? Посмотри в себя, Иван, весь твои разум занят решением задачи о сотворении божественно языка. Ведь так? В твоем сознании уже почти не осталось места ни для чего более.
— А почему же тогда я сижу здесь на этом бревне?! — стукнул себя по колену Иван. — Трачу время, когда у меня столько дел в своем мире.
— Почему?
— Да — почему?
— Потому что здесь скрыта тайна твоего рождения, не только как Ивана Свиридова, но и как Предвестника, и ты чувствуешь это. Ты всегда хотел узнать тайну своего рождения. Не так ли?
— Да, хотел. Сколько себя помню, я всегда этого хотел. Это правда.
— Тогда смотри. Смотри внимательно.
Тут Иван увидел, что из-за поросшего хилым березняком мыска показался буксир, за ним медленно и как бы нехотя вытянулась большая уродливая баржа с ржавыми бортами. По мере того как баржа показывалась из-за мыса, открывалась палуба. На палубе были люди, они сидели почти вплотную друг к другу: мужчины, женщины, дети. Вещей ни у кого не было, только у некоторых — небольшие узлы и наплечные мешки. У Ивана сжалось сердце.
— Что это, Аллеин?
— Это как раз то, о чем русские боятся вспоминать даже сейчас, хотя и не признаются себе в этом. — Иван посмотрел на Аллеина. Он увидел на щеках ангела слезы. «Это далеко не единственное, что русские боятся вспоминать», — подумал Иван.
— Это крестьяне, те, которых сослали? Да?
— Да, да, смотри — вон, около черной трубы, вся твоя семья, точнее, твои родственники и по отцу, и по матери. Они ведь из одной деревни, ты знаешь. — Аллеин пристально посмотрел на Ивана. Лицо Ивана было невозмутимым. — Все как один. — Аллеин показал на причаливавшую прямо к берегу баржу. — Когда властители истребляют противников, пусть и мнимых, — это злодеяние, а когда истребляют свой народ, потому что он мешает воплощать идею создания царства справедливости, — это даже не злодеяние, Иван, это сродни лицемерию Сатаны, для которого зло есть добро. Здесь уничтожили твою страну: ее душу и ее будущее. И теперь уже нет времени и некому искупить это зло перед Богом. Он ввернулся от твоей страны, поэтому в ней родился ты.
Иван поежился от холода.
Буксир сделал крутой разворот, на ходу сбросил трос и не задерживаясь ушел от берега. Баржа заскрипела дном по прибрежной гальке и остановилась. С баржи на берег бросили две веревки. Солдаты умело и сноровисто привязали их к торчащим из земли бревнам. Потом с баржи спустили трап. Трап не достал до берега, и его опустили прямо в воду.
— А где же их ангелы, Аллеин? — шепотом спросил Иван. — Где? Или это не обязательно, чтобы кто-то из вас был рядом с человеком?
— Ты хочешь их увидеть? Хорошо, попробуй, — Аллеин взмахнул рукой перед глазами Ивана. — Смотри.
Над баржей взвились языки пламени. Нет, не пламени, хотя, пожалуй, это наиболее удачное сравнение. То, что увидел Иван, можно сравнить и с северным сиянием, и с движением облаков при сильном ветре. Но это пламя, сияние, облака, это движущееся, вращающееся, переплетающееся, соединяющееся и рождающееся нечто было с глазами и разумом — это Иван понял сразу.
— Что это, Аллеин?! — воскликнул Иван. — Где ангелы?
— Души этих людей объединены страданием, Иван. Смотри, что стало с их ангелами…
— Я ничего не вижу…
— Смотри!
Иван напряженно вглядывался в пространство над баржей и видел какое-то странное облако. Он смотрел в клубящееся чувствами облако, но ничего не мог разглядеть. «Раз он говорит мне смотреть, значит, я что-то должен видеть. Почему же я ничего не могу увидеть?» Иван смотрел то на людей, то на живое облако. Люди были молчаливы и печальны, у них были простые, открытые лица — все разные и чем-то похожие. Они один за другим послушно сходили по трапу в холодную, свинцовую воду и по пояс в воде брели к берегу. «Почему все они молчат? Почему дети не плачут? Почему женщины не разговаривают со своими детьми? Почему никто не ругается, наконец?» Аллеин искоса взглянул на Ивана и усмехнулся едва заметно, но Иван заметил его усмешку и с раздражением спросил:
— Что смешного, Аллеин? Что за розыгрыш?
— Ничего смешного, Иван. Не видишь ангелов?
— Нет.
— Ты не можешь увидеть то, что видел бы почти каждый.
— И что это значит?
— Это значит, что тебе это не дано.
— Не говори загадками, Аллеин. Что мне не дано? Мне же Им дано все. Или не так?
— Им тебе дан Лийил, все остальное — твое собственное. Что есть, то есть.