— И что же у меня собственного?
— Ты знаешь, Иван, ты у меня уже далеко не первый от сотворения мира, и первый такой… Каждый из моих людей был неповторим, но ты отличаешься от всех…
— Чем? — перебил Иван.
— … и очень существенно. В тебе нет никакого смирения и сострадания. Вот чем. Ты всегда смотришь вперед. Только вперед. Ничто тебе не страшно. Нет такой преграды, которая бы тебя испугала или заставила усомниться в своих силах. Ты всегда и все побеждал. Твой разум — феноменален, и это самое мягкое сравнение. Ты мыслишь так, что я не могу успеть даже за ходом твоих мыслей. Ты невероятно силен и жизнеспособен. Но ты… Да… ты не любишь никого. Даже своих предков. Ты — настоящий Антихрист. — Лицо Ивана отразило внутреннее раздражение. Он быстро глянул на баржу, потом на Аллеина, потом отвернулся, уставился на бревно и сказал в сторону:
— Если бы Бог не хотел Антихриста, его бы не было, так же, как и не было бы всего этого… поэтому я такой же сын Божий, как и все они.
— Не тебе судить об этом, Иван. Ведь тебе все, что здесь происходит, безразлично.
— Не могу с тобой согласиться. Не безразлично. И вообще, я всегда считал, что мне не безразлично то, что меня окружает. Хотя спорить с тобой я не могу. Я понимаю — ты ангел. Ну и что делать?
— Ты спрашиваешь это у меня? Странно. — Аллеин, высказав Ивану то, что он о нем думал, почувствовал себя легче.
Иван обратил внимание на выходящего из воды на берег высокого, широкогрудого мужчину с густой гривой черных, только слегка тронутых сединой волос.
— А вот и мой прадед! — воскликнул Иван. — Смотри-ка, ему, наверное, лет пятьдесят-шестьдесят, а он почти не изменился с тех пор, как мы встречались. Не берут его годы. Ну и крепок же он! — восхищался Иван, Разглядывая своего предка.
Весь берег, точнее, огороженный колючей проволокой участок берега — зона, заполнился людьми. Солнце, время от времени проглядывающее сквозь быстро бегущие низкие тучи, перестало появляться, все небо затянуло черными, клубящимися тучами, несшими холод. Прошел частый, мелкий дождь. Ветер поднял на реке волну. Иван смотрел на покрытую белыми барашками волн поверхность реки и размышлял: «Подойти к ним или не стоит? Что я им скажу?»
Люди сгрудились в группы, чтобы согреться. Женщины прижимали к себе маленьких детей. Губы детей были синими от холода. Иван поднялся и прошел немного в глубь зоны, вглядываясь в лица. На всех этих лицах, как показалось Ивану, лежала печать смерти. Все они выражали только одно: смирение и скорбь. «Эти люди знают, что обречены. Они знают, что их привезли сюда для того, чтобы они умерли здесь. Умерли семьями, не оставив никакого следа. И они уже смирились с этим, сил бороться за свою жизнь у них уже больше не осталось… А как же спасся мой дед? Как он дожил до сорок второго года? Прав Аллеин, у меня нет сострадания. Как я могу сострадать им, если точно знаю, что для них смерть — это избавление от страданий. Здесь же и мои родственники». Ивану нетрудно было найти в толпе прадеда, который возвышался над всеми этими измученными холодом и голодом людьми, как монумент. Дед и еще несколько мужчин стояли, повернувшись спинами к группе женщин, как бы загораживая их своими телами. «Там что-то происходит, — решил Иван, — надо пойти посмотреть».
Иван, осторожно обходя сидящих прямо на песке людей, подошел к одному из стоящих мужчин. Он хотел было спросить у него, что происходит, но не успел. Неожиданно громко, перекрыв шум плещущей о берег воды и людской говор, раздался крик ребенка.
— Девочка, Иван Степанович, внучка, — сказала пожилая женщина и заплакала.
Иван посмотрел на прадеда. Его лицо было каменным. «О чем он сейчас думает?» — спросил себя Иван. Взгляд прадеда быстро перескакивал с одного места лагеря на другое. В его взгляде смирения не было. Только ненависть. «А, ясно, он хочет убежать отсюда. — Иван еще раз посмотрел на каждого из стоящих рядом людей. — Это мой дед, я его видел там, на фронте, это, по-видимому, моя прабабушка, это мои двоюродные дедушки и и бабушки». Ивану удалось увидеть и лицо роженицы. Оно было удивительно знакомым. Иван никогда не видел почти ни одной фотографии своих предков. Они почему-то не сохранились. Но лицо было знакомым, оно было удивительно похожим на материно лицо. «Так это же моя бабушка! И только что здесь родилась моя мать… — понял Иван. — И отец, наверное, где-то среди них. Он уже был подростком». Единственное, что Иван точно знал о своем отце, это то, что он родился и вырос в той же деревне, что и мать, и был ее старше. Больше мать ничего ему о нем не рассказывала.
Прадед снял с себя рубаху и молча отдал ее пожилой женщине. В эту рубаху и завернули ребенка.