— Товарищи, — обратился Риикрой к стоящим на трибуне, — дайте мне сказать.
— Кто вы, откуда? — спросил громоздкий мужчина лет пятидесяти.
— Дайте мне сказать этим людям правду.
— Товарищи, кто хочет выступить? — обратился к толпе оратор.
— Я, я хочу выступить, — громким и твердым голосом сказал Риикрой. — Дайте мне слово. — И, не дожидаясь, что ему ответит ведущий митинга, полез на трибуну. Прямо с той позиции, где стоял, легко подтянувшись, Риикрой взобрался на помост и, вскочив на ноги, взял в руки микрофон. Он окинул толпу взглядом и громким голосом профессионального оратора сказал:
— Чего мы еще ждем? Нами правят продажные политики. Национальное достоинство втоптано в грязь. Воры и бандиты богатеют, эксплуатируя честных людей. Если мы будем терпеть это, наши дети и внуки будут жить в стране, с которой не будет считаться никто. — Риикрой, надо отметить, не знал ситуацию в России, потому что знать ее не входило в круг его обязанностей. Он просто говорил то, что в таких случаях говорили все ораторы, призывающие к бунту. — Предыдущий оратор призывал вас голосовать за его партию, говорил о демократии. А я вам говорю — долой выборы, долой демократию. Только диктатура трудящихся способна защитить народ от долгового рабства. — Риикрой по-настоящему разошелся, он видел, что его слушают с интересом. Из толпы раздавались возгласы: «Правильно, правильно он говорит. Надо объявить всеобщую стачку». Риикрой тут же подхватил эту идею. — Всеобщая стачка и немедленная отставка антинародного правительства — вот наше требование. Долой правительство! Где люди, способные пожертвовать собой ради интересов народа? Назовите мне их имена!
Из толпы закричали: «Последний такой умер в пятьдесят третьем, а эти — только лаять с трибуны и горазды».
Риикрой гневно взглянул на окружающих его руководителей митинга.
— Вы слышите голос народа? — И, обратившись к толпе, сказал: — Я такой человек. Я поведу вас к победе. — Голос Риикроя приобрел такую мощь, что, казалось, падал с неба. — Следуйте за мной, и мы добьемся нашей цели.
— Товарищ, товарищ, шествие не разрешено, только митинг, — шипел Риикрою на ухо один из организаторов.
— Мы хозяева в этой стране. Долой правительство! — ответил на это Риикрой. И, вырвав прибитый к трибуне красный флаг, спрыгнул с ним вниз. — За мной, граждане. Покажем этим зажравшимся гадам, что еще остались в этой растоптанной стране люди, имеющие гордость и человеческое достоинство. «Эх, запеть бы сейчас что-нибудь. Жаль, не знаю их песен». — Народ, видимо, колебался. Стоящие на трибуне молчали. «Все, им крышка, — решил Риикрой, как только увидел растерянность на лице руководителя митинга. — Сейчас пойдут за мной. Знамя у меня, и многие из присутствующих уже начинают меня любить… Когда я последний раз шел рядом с красным знаменем? А ведь это было давненько, кажется, здесь, в России, в 1905. А до этого? — Риикрой задумался. — А до этого — ведь больше тысячи лет до того, и было это в Иране. Ох, и славно пограбили тогда!» Несколько человек пошли за Риикроем; сначала число последователей росло медленно, но по мере того, как они шли дальше, их число все увеличивалось. Группа сподвижников Риикроя обрастала людьми, словно снежный ком, катящийся с горы по рыхлому снегу. Когда Риикрой вышел с площади на улицу, вся толпа уже выстроилась за ним в колонну. Колонна двинулась по улице. Милиционеры явно не знали, что им делать. Рядовые нерешительно мялись на тротуарах, а офицеры вели переговоры по радиотелефону. Риикрой посмотрел вокруг. Лица людей, шедших рядом с ним, выражали воодушевление, некоторые кивали ему и улыбались. «Благодарят меня за предоставленную им возможность пережить душевный подъем. Что ж — это уже слава… Я их теперь так понимаю. Что за жизнь — ни войны тебе, ни бунта, ни религиозных столкновений. Так жить нельзя, можно умереть со скуки. Вот они меня-уже и любят… Может, остаться с ними? Иван подождет, а я пообщаюсь с народом, разберусь в ситуации, глядишь, и стану народным трибуном…»
Колонна, возглавляемая Риикроем, двигалась по улице. Тут Риикрой увидел, что выход с улицы на широкий проспект перегорожен четырьмя милицейскими машинами и двумя дюжинами военных со щитами и в касках. «Ну вот, сейчас будут бить, — решил Риикрой, — как всегда».
— Граждане, шествие не было санкционировано. Прошу всех разойтись, — раздался голос из громкоговорителя милицейской машины. В толпе демонстрантов почувствовалось замешательство. Но Риикрой поднял знамя чуть выше и продолжал идти вперед и даже несколько ускорил шаг. Когда до милицейских машин оставалось метров двадцать, из колонны демонстрантов кто-то бросил камень, который разбил лобовое стекло одного из автомобилей. Солдаты тут же сомкнули щиты и перегородили улицу. Риикрой побежал вперед. Большая часть колонны остановилась, некоторые повернули назад, но человек тридцать демонстрантов бросились вслед за Риикроем на щиты. Солдатам применять дубинки, видимо, было запрещено. Они просто стояли, загораживаясь щитами, стараясь не пропустить демонстрантов на проспект. Трое дюжих солдат оттеснили Риикроя к стене, им была дана команда арестовать его. Риикрой отбивался яростно — ногами, руками и древком знамени. Раздался звон битого стекла, это он разбил витрину магазина. Стоявший за витриной манекен, увешанный фальшивыми драгоценностями, выпал на тротуар. Кто-то начал поднимать побрякушки, кто-то полез через выбитое окно в магазин, раздался вой милицейской сирены. Солдаты, орудуя дубинками, перешли в наступление. Риикрой услышал крики избиваемых людей. «Все, порядок, можно сматываться. Больше здесь я уже никому не нужен, кроме милиции, конечно». Риикрой ткнул в живот древком знамени набегавшего милиционера и выбил ногой еще одну витрину. Он залез в магазин и забежал через торговый зал в подсобные помещения. Трое милиционеров бежали за ним. Риикрой увидел испуганную до смерти девушку-продавщицу. Он обхватил ее рукой за горло и достал пистолет. Переговоров с милиционерами Риикрой не вел, он сделал три выстрела, и все трое нападавших упали, переворачивая стеллажи и корзины с продуктами.