Еще Ж. Ж. Руссо верно заметил, что никто не может описать жизнь человека лучше, чем он сам. Однако, рисуя свою жизнь, он занимается самооправданием, это получается невольно. Он попытался честно рассказать о себе,- в том числе о своих пороках и проступках. Собственно говоря, известности «Исповеди» отчасти способствовала и эта откровенность автора. Конечно, эта искренность позволяет ему установить интимный контакт с читателем, а не только вызывает осуждение или отвращение. Но даже он, субъективно имевший полное право сказать, что не найдется человека искренней, не избежал умолчаний, недомолвок. Ведь повествуя о себе, он опирался на память и созданный самим собой образ, а это такие области, в которых уже произведена выборка и моральная оценка фактов. Исследователи биографии Руссо (например, А. Моруа) установили это: так автор «Исповеди» кается нередко в проступках не столь значительных, обвиняя их с такой силой, что редкий читатель может их ему не простить, но обходит как почти ничего не значащее такие факты, которые с большими основаниями можно поставить ему в вину, например, что он, проповедник освященной браком любви, вступил в связь с совсем еще юной девушкой, пренебрег долгом воспитания своих детей и т. д. О чем говорит ота особенность биографии и творчества великого философа? О неспособности из-за моральных препон (пусть неосознанных) к самоанализу, объективности? О невозможности, в том числе нравственно, познать самого себя? О безысходном «моральном эгоизме» субъекта, о неизбежной склонности к самооправданию?
Разумеется, познать самого себя – и оценить морально – не менее трудно, чем другого человека. Более того, люди очень часто находят подходящий моральный довод, когда речь заходит о необходимости спасти от разрушения тот добродетельный образ, который они создали о самих себе. На пути критического нравственного самопознания человека стоят своеобразные препоны – нормативно-эмоционального плана, свидетели ограниченности его жизненного опыта. Это познание, как и всякое познание, относительно. Об относительности, приблизительности его и свидетельствует пример с «Исповедью» Ж. Ж. Руссо. У одних лиц «я – образ», может быть, более реалистичен, критичен и адекватен реальности, у других менее. Точность взаимопонимания во многом зависит от этих «я – образов», которые формируются у общающихся. Вот почему самокритичность человека всегда неразрывно связана с духом критичности, принципиальности, требовательности в коллективе, со стороны людей, его окружающих. Конечно, критичности, опирающейся на реальные факты, а не домыслы, доброжелательной и уважительной к достоинству личности (завышенная, неуважительная «критичность» может настолько занизить самооценку индивида, что приведет к утрате чувства личного достоинства и чести, вызовет нравственную депрессию и безразличие или даже может толкнуть его на путь индивидуалистического протеста). Здесь особенно важен талант проникновения во внутренний духовный мир человека, «мера» нравственного воображения.
Нравственное взаимопонимание людей предполагает умение выйти за пределы собственной «концепции», принятого шаблона оценки – к какой-то более общей системе моральных координат. Это особенно важно в конфликтной нравственной ситуации, при разнобое в понимании ценностей и норм. Нужно уметь объективно, как бы со стороны, оценивать свои и чужие поступки и воплощенные в них мотивы. Моральная безапелляционность суждений у человека нередко результат его неумения беспристрастно оценить их, свидетельство упрощенности его нравственной культуры. Барьер моральной категоричности, непогрешимости, когда человек и мысли не может допустить, что он в чем-то неправ, тем более морально неправ, служит серьезным тормозом для взаимопонимания и сопереживания людей. Подобная абсолютизация субъективно-личной позиции не проходит безнаказанно; она ведет к зазнайству, к постоянным трениям с окружающими и может вылиться, в определенных ситуациях, в состояпие болезненно-стойкого одиночества, замкнутости или агрессивности к окружающим.
Психологам давно известно, что моральный выбор, предварительная самооценка зачастую совершаются человеком (особенно в сложных нравственных ситуациях) в форме незримого собеседования с людьми, которых будут затрагивать его решения, с теми, кто его окружает. В отдельных случаях, в кругу тех, с кем ведется это собеседование, оказывается и любимый литературный герой или человек, чей образ служит образцом, идеалом поведения. Это явление у исследователей социальной психологии получило название экспектаций («ожиданий»). Зачастую люди, сами того не замечая, приспосабливаются к системе экспектаций, которыми их окружают: они остроумны, эрудированны, серьезно-сосредоточенны, веселы, деловиты, снисходительны, принципиальны, рассудительны и т. п.- и все в соответствии с привычными представлениями, которые о них создают знающие их люди. Экспектаций, таким образом, весьма полезны для общения, для регуляции поведения людей, в него вступающих, но они – и это следует всегда помнить – дают представление о человеке с какой-то одной, пусть типичной, но все же одной стороны.