— Крамер? София Дмитриевна? — переспросил он, понизив голос.
— Она.
Беспалов затушил почти целую сигарету об край урны.
— Степаныч, — сказал он тихо, глядя Орлову прямо в глаза. — Я тебе сейчас кое-что скажу, как старому знакомому. Ты этого не слышал, и я этого не говорил.
Орлов напрягся. Интуиция, обостренная встречей в книжном, кричала, что сейчас произойдет что-то важное.
— Слушаю.
— Не лезь к этой Крамер, — так же тихо продолжил Беспалов. — Вот просто поверь на слово. Не надо глубоко копать. Не надо за ней «наружку» ставить. Не надо официальных запросов. Пиши свои отчеты для начальства, что она «находится в стадии изучения»... что угодно. Просто тяни время. И ни в коем случае не форсируй. Понял?
Это был не совет. Это было почти приказание.
— А в чем, собственно, дело? — спросил Орлов, стараясь, чтобы его голос звучал ровно. — Она что, чья-то родственница?
Беспалов криво усмехнулся.
— Хуже, Степаныч. Гораздо хуже. Просто пойми, есть люди... которым очень не понравится, если ваше Управление по борьбе с блогерами начнет слишком активно светить фонариком в темные углы, где работают совсем другие структуры. Не из нашего Агентства. Те, что из Института. По-настоящему серьезные. Можешь случайно наступить на ногу тому, кто тебе потом эту ногу оторвет. Вместе с головой.
Он хлопнул Орлова по плечу.
— Ладно, бывай, Степаныч.
Беспалов развернулся и быстро пошел по коридору, оставив Орлова одного в облаке сизого дыма.
Майор стоял неподвижно, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Он смотрел вслед капитану, и в его голове, наконец, сложились все пазлы. Встреча в книжном. Предупреждение Беспалова. «Не из нашего Агентства». «Те, что из Института». Институт Стратегических Инициатив. Внешняя разведка.
Это означало, что его маленькое, абсурдное дело только что соприкоснулось с чем-то большим. Настоящим. И очень, очень опасным.
Доцент Крамер была не просто «идеологическим ядром». Она была чем-то еще. И Орлов понял, что его работа внезапно перестала быть просто скучной. Она стала рискованной.
Он достал еще одну сигарету, но прикуривать не стал. Просто повертел ее в пальцах. Шепот в курилке только что изменил все правила игры.
Глава 10. Заключение кафедры научного атеизма
Майор Орлов был человеком терпеливым. Терпение было его профессиональным навыком, отточенным годами прослушки, наблюдения и чтения бессмысленных отчетов. Но даже его терпение имело пределы. И эти пределы сейчас олицетворяли два человека, сидевшие напротив него за столом в комнате для совещаний.
Полковник Зубов, недовольный медлительностью Орлова в поиске «правильных» экспертов по ТАОСу, взял инициативу в свои руки. Результаты этой инициативы сейчас сидели перед Орловым.
Первым был профессор Аполлинарий Иннокентьевич Верещагин, 82 лет от роду. Сухонький старичок с жидкой бородкой и горящим, фанатичным взглядом. В советское время он заведовал кафедрой научного атеизма и диалектического материализма в местном университете. После распада СССР кафедру упразднили, и последние тридцать лет профессор прозябал на пенсии, лелея свою ненависть к «идеалистической контрреволюции». Зубов откопал его через старые архивы как «проверенного, идеологически стойкого специалиста».
Вторым был кандидат психологических наук Глеб Аркадьевич Молодцов, 35 лет. Модный, ухоженный мужчина в дорогом костюме, автор бестселлера «Психология успеха: как заставить реальность работать на тебя». Молодцов был полной противоположностью Верещагину. Он был продуктом новой эпохи — циничным, амбициозным карьеристом, готовым написать любое заключение за соответствующий гонорар и возможность блеснуть своей «экспертностью» перед людьми в погонах.
На столе перед ними лежал распечатанный и переплетенный трактат «Антиквара» — «Теория Агент-Ориентированного Сознания».
— Итак, уважаемые коллеги, — начал Орлов, стараясь, чтобы его голос звучал максимально официально. — Мы попросили вас ознакомиться с данным текстом и дать экспертное заключение на предмет его потенциального деструктивного влияния на...
— Все ясно, майор! — перебил его профессор Верещагин, стукнув костлявым пальцем по обложке. — Мне все ясно с первой страницы! Это махровый, вульгарный идеализм! Субъективный идеализм в духе Беркли и Маха! «Мир как совокупность ощущений», «сознание конструирует реальность»... Это прямой удар по материалистическим основам нашего бытия!
Молодцов снисходительно улыбнулся.