— Аполлинарий Иннокентьевич, позвольте с вами не согласиться. Автор как раз пытается оставаться в рамках физикализма. Проблема здесь не в идеализме, а в другом. В тексте красной нитью проходит идея «не-я», заимствованная из восточных культов.
— Культов! — отмахнулся Верещагин. — Это все буддийская дурь для одурманивания масс! Опиум для народа!
— Именно! — подхватил Молодцов, и его глаза блеснули. — Но посмотрите, к чему это ведет с точки зрения практической психологии. Отрицание собственного «Я» — это классический симптом деперсонализации. Автор, по сути, пропагандирует психическое расстройство! Он говорит читателю: «Тебя нет. Твоя личность — иллюзия». Это прямой путь к экзистенциальному вакууму, апатии, и, как следствие, к суицидальному поведению.
Орлов слушал этот диалог, и ему казалось, что он попал на съезд сумасшедших. Один видел в тексте призрак Ленина, другой — доктора Фрейда. Оба были бесконечно далеки от сути.
— Но позвольте, — попытался встрять Орлов. — Автор же пишет о нейронных сетях...
— Ширма! — отрезал Верещагин. — Все эти ваши «нейронные сети» — это лишь новая терминология для старой поповщины! Раньше был «божественный промысел», теперь — «эмерджентное свойство сложной системы». Суть одна — отказ от признания материи как единственной реальности!
— Согласен, это лишь фасад, — кивнул Молодцов. — За наукообразной терминологией скрывается опасный месседж. Например, концепция «страдания». Автор утверждает, что страдание — это неотъемлемое свойство бытия. Это же классическая установка на виктимность! Формирование у читателя образа жертвы, неспособной к активному, волевому преобразованию действительности. Он программирует людей на неудачу!
Они говорили, перебивая друг друга, строя фантастические теории. Верещагин видел в ТАОСе заговор Ватикана, Молодцов — козни американских психологов, стремящихся «снизить пассионарность нации». Орлов молча сидел и думал о том, что настоящая «деконструкция сознания» происходит прямо сейчас, в этой комнате.
Через час словесных баталий они, наконец, пришли к консенсусу.
— Итак, майор, наше совместное заключение, — подытожил Молодцов, самодовольно поправляя галстук. — Текст «Теория Агент-Ориентированного Сознания» содержит в себе концепции, способные при их некритическом восприятии нанести существенный вред психическому здоровью и морально-нравственным устоям личности. Пропаганда идей солипсизма и деперсонализации, культивация виктимного мышления и отрицание материалистических основ познания могут способствовать формированию асоциального поведения, нигилизма и политической апатии, что в конечном итоге представляет угрозу для стабильности общественных институтов.
Профессор Верещагин торжествующе кивнул.
— Подписываюсь под каждым словом! Наконец-то мы дадим отпор этой идеалистической гидре!
Орлов медленно взял со стола лист с проектом заключения. Это был шедевр. Шедевр демагогии и подтасовки. В нем не было ни слова лжи — все упомянутые концепции в тексте действительно были. Но их интерпретация была доведена до абсурда. Это была та самая бумага, которую так хотел Зубов.
— Благодарю вас, коллеги, — сказал Орлов, поднимаясь. — Ваша помощь неоценима.
Когда «эксперты» ушли, он еще долго сидел один в пустой комнате. На столе лежал их вердикт. Вердикт, вынесенный философу двумя людьми, один из которых застрял в прошлом веке, а другой — продал душу за модные психологические термины.
Он положил заключение в папку. Теперь у Зубова были развязаны руки. Давление на «Антиквара» должно было усилиться. И Орлову нужно было придумать новый, еще более изощренный способ, чтобы утопить это дело в болоте канцелярита. Предупреждение Беспалова о «серьезных структурах» теперь звучало в его голове особенно тревожно. Он играл с огнем, и кто-то только что щедро плеснул в этот огонь бензина.
Глава 11. Чай с вербовщиком
Осень 2015 года. Москва.
Кафе «Этюд» на Покровке было одним из тех мест, где время, казалось, замедляло свой бег. Оно пахло крепким кофе, влажной шерстью дорогих пальто и старыми книгами из лавки напротив. За высоким окном накрапывал мелкий, интеллигентный московский дождь, размывая огни и силуэты, превращая улицу в полотно импрессиониста.
София Крамер, которой тогда было двадцать пять, сидела одна за столиком у окна. Она только что с блеском защитила кандидатскую диссертацию на тему «Феноменология доверия в пост-биполярном мире», и в голове все еще звучали отголоски аплодисментов. Но под тонкой корочкой триумфа уже проступала знакомая пустота — та, что всегда наступает после покорения большой вершины, когда еще не видишь следующей. Она медленно помешивала ложечкой остывающий жасминовый чай.