— «Что угодно», говоришь. А может быть и не «что угодно». Может быть, это как раз то самое. Наркотики. Деньги от иностранных кураторов. А мы сидим и ждем, пока он всю область этими «что угодно» завалит. Пассивность, Орлов, — страшный грех для нашего Агентства.
Он прошелся по кабинету и остановился на самом главном.
— И вот это... — он помахал в воздухе другим листом. — ТАОС? Что за ХАОС? Он у нас тут теорию хаоса пишет?!
— ТАОС, товарищ полковник. Сокращение от «Теория Агент-Ориентированного Сознания», — терпеливо пояснил Орлов.
— Мне плевать, от чего оно сокращение! Я читаю заключение «Периметра»: «деконструкция базовых понятий», «иллюзия сознания», «отрицание 'Я'». Орлов, это же чистый экстремизм в философской обертке! Это подрыв основ! Человек — венец творения, гражданин — основа государства. А он пишет, что 'Я' — это иллюзия! Завтра его последователи решат, что и государство — иллюзия. И Уголовный кодекс — тоже. И что мы будем делать тогда?
— Товарищ полковник, это сложная научная теория...
— Наука должна укреплять государство, а не расшатывать его! — отрезал Зубов. — Я говорил с людьми из Центра. Они говорят, что подобные концепции активно используются западными институтами для создания у молодежи чувства нигилизма и апатии. Чтобы они не хотели ни семью, ни Родину защищать. Потому что все — «иллюзия».
Орлов смотрел на своего начальника и видел перед собой идеальный продукт системы. Человека, чей мозг работал по принципу бинарной логики: «свой — чужой», «угроза — не угроза». Все, что было сложнее этой схемы, автоматически попадало в категорию «угроза». Зубов не был глуп. Он был предельно, пугающе прост.
— Какие будут распоряжения, товарищ полковник? — Орлов задал вопрос, который всегда возвращал разговор в конструктивное русло.
Зубов остановился и посмотрел на него в упор.
— Распоряжения будут следующие. Первое: по «Нулевому Протоколу» — назначить полную лингвистическую и техническую экспертизу. Искать скрытые смыслы, шифры. Второе: по «закладочной активности» — усилить наружное наблюдение. При следующем подобном выезде — быть готовыми к немедленному задержанию. Третье: по этому твоему... ХАОСУ... — он бросил распечатку на стол. — Найти эксперта. Срочно. Пусть даст официальное заключение. Мне нужна бумага, в которой будет написано, что этот текст представляет угрозу для общественной морали и государственных устоев.
— Такого эксперта может быть трудно найти...
— Ищи, Орлов! — рявкнул Зубов. — Найди старого профессора с кафедры научного атеизма, который соскучился по борьбе с идеализмом. Найди психолога, который напишет, что это вызывает депрессию. Мне все равно. Мне нужна бумага! Через неделю жду доклад. Выполняйте.
Орлов щелкнул каблуками, развернулся и вышел. Дверь из полированного дерева закрылась за ним с тихим, солидным щелчком.
Вернувшись в свой кабинет, он сел за стол и долго смотрел в одну точку. Он получил три приказа, каждый из которых был прямой дорогой к тому, чтобы сломать жизнь невиновному, по сути, человеку. И он должен был их выполнить.
Или сделать вид, что выполняет.
Он взял со стола стопку чистых листов. На первом написал: «Запрос на проведение комплексной психолого-лингвистической экспертизы». На втором: «Ходатайство о выделении дополнительных ресурсов для усиления наружного наблюдения». На третьем: «Список потенциальных экспертов для анализа текста на предмет деструктивного содержания».
В этот момент в голове майора Орлова, среди усталости и раздражения, впервые за долгое время блеснула искра. Не азарта, нет. А холодная, ясная мысль. Зубов хотел бумаги. Что ж, он получит бумаги. Он получит столько бумаг, что утонет в них. Он завалит его экспертизами, запросами, ходатайствами, списками. Он забюрократизирует это дело до смерти.
Это было первое столкновение. И Орлов, хоть и проиграл его тактически, кажется, только что нашел свою стратегию на эту долгую, бессмысленную войну.
Глава 3. Шум и сигналы
Часть 1. Реальность
Воскресенье. 16:15. Квартира Алексея Вольнова.
Мир для Алексея в этот момент сузился до размеров одного экрана. На нем медленно ползли разноцветные линии — графики потерь при обучении нейронной сети. Модель упорно отказывалась понимать разницу между сарказмом и искренностью в коротких текстовых сообщениях. Она достигала плато в 72% точности и замирала, словно уставший марафонец, решивший, что и так сойдет.
Алексей отхлебнул из кружки остывший кофе. Он уже несколько часов перебирал гиперпараметры, менял архитектуру, подсовывал модели новые данные. Все было тщетно. Это было похоже на попытку объяснить коту теорию струн: он смотрит на тебя с искренним интересом, но в голове у него все равно только «мясо» и «сон».