Устроились нормально?" Я, признаться, оторопела и первую мысль, пришедшую в голову, выпалила не задумываясь: «Послушайте, это вы, что ли, надавили на Лемеха? В таком случае я завтра же съезжаю из дома и отказываюсь от денег». Он усмехнулся: «Это почему же?» — «Бесплатный сыр бывает только в мышеловке, а становиться вашей подопытной или дрессированной — не знаю уж, что вы там затеяли? — мышью не намерена». — «Напрасно вы так, Елизавета Аркадьевна, относительно вас никаких планов мы не вынашиваем. Отца вашего, правда, помним и чтим. Что же касается Лемеха, он принимал решение совершенно самостоятельно — можете поинтересоваться. Ну-с, не буду более занимать ваше время. К тому же разговор у нас складывается как-то не очень симпатично. Прощайте. И не беспокойтесь — больше наше ведомство вас тревожить не намерено. Если есть желание — могу оставить координаты. На всякий случай». Чтобы как-то смягчить неловкость, я записала его телефон. И знаешь, почему-то сохранила.
— Вот оно что! Ты, стало быть, намереваешься теперь обратиться к этому благородному чекисту за помощью?
— Для начала — за советом.
— Можешь не утруждаться, я заранее знаю, что он скажет.
— И что же?
— Вам — то есть мне — следует немедленно явиться в МУР, а уж там, если вы действительно невиновны, разберутся.
— А если ничего подобного он не скажет?
— Тогда самолично наденет на меня наручники и передаст благодарным коллегам.
— Нет. Первое — возможно. Хотя, мне кажется, маловероятно. Второе — невозможно по определению.
— Откуда ты знаешь? Вы же виделись всего однажды. И дважды говорили по телефону.
— Знаю. Но скажи: разве у нас есть выбор? Без помощи или хотя бы консультации профессионала мы не справимся. Неужели ты не понимаешь?
Он понимал.
К тому же вдруг тяжело навалился сон, глубокий, беспросветный, почти беспамятство.
— Я понимаю.
Он хотел сказать еще что-то, поспорить, доказать свою правоту.
Но не смог.
Москва, 4 ноября 2002 г., понедельник, 12.43
Рязанская электричка отошла от перрона Казанского вокзала полупустой. Глупый кто-то составлял расписание — не иначе. Что за нужда да и кому — трястись в холодных, неухоженных вагонах в такую пору?
Так, однако, было даже лучше.
Он долго шел по вагонам.
Хищно клацали, захлопываясь за спиной, двери тамбуров. Выстуженных, прокуренных, зловонных.
Он не замечал ничего.
И наконец остановился, нашел что искал — вагон был совсем пустой. Ни единой души. Лишь газета, забытая кем-то на сиденье возле окна. Она сразу бросилась в глаза — небрежно свернутая бумажная трубка.
Почему-то он выбрал именно это место и даже поднял чужую газету. Развернул.
Газета была свежей — за 4 ноября 2002 года. Сочная типографская краска даже не просохла до конца.
Все верно — ноябрь 2002-го.
Это он осознавал яснее ясного — слава Господу, не сумасшедший.
В полной мере осознает окружающую действительность.
Однако помнит другое.
Так же ясно, отчетливо, как то, что происходит теперь.
Декабрьский день 1237 года тоже был солнечным и снежным, однако, не в пример нынешнему, морозным.
В ясное небо стремились, убегая почти вертикально, струйки белого дыма — хозяйки не скупились на дрова, жарко топили печи.
На Оке, скованной мощным панцирем звонкого льда, резвилась ребятня, у проруби полоскали бельишко, звонко перекликались, пересмеивались румяные молодки.
Нарядная в снежном уборе, уютная, маленькая Рязань еще не знала, что он пришел.
Батый — ужас и проклятие соседей.
Хан Батый — воитель свирепый и непобедимый.
Родной внук великого Чингисхана, достойный его продолжатель.
Батый, решивший, что пришло время воевать святую Русь, сам с несметным войском стал теперь под Рязанью Разжег костры, разбил кибитки, устроился с полным кочевым комфортом. Кошмаром наполнился морозный воздух, предсмертным ужасом и тоской.
Знали люди — Бату не ведает жалости, жестокость его безгранична.
Забыть?!
Как можно, пусть и восемь столетий прошло, забыть тот ужас?..
Великое унижение рязанского князя Федора — он, бедолага, еще надеялся на чудо: сам торопливо, не скупясь, собрал богатую дань. С поклоном принес дары грозному хану.
Тот на подарки не взглянул, усмехаясь откровенно, смотрел в помертвевшее, осунувшееся лицо князя.
— У нас обычай. Хочешь на самом деле уважить гостя — отдай жену. Отдай, князь Федор, молодую княгиню — расстанемся друзьями.
Князь вышел молча — судьба Рязани была решена.
Но прежде решилась его судьба.
Оборвалась жизнь.
Коротким и точным был удар ятагана.
Быть может, к лучшему — мертвые сраму не имут — не принял позора князь Федор.
Не видел, как потекли по узким улочкам реки крови — горячие, алые, по белому снегу.
Смоляными факелами запылали боярские терема и палаты, дома горожан в слободе.
От самого страшного, выходит, заслонила его судьба.
Не видел князь и не узнал никогда, как, прижимая к груди младенца, шагнула вниз с высокой колокольни молодая княгиня.
Батые ва конница с гиканьем ворвалась в распахнутые ворота, затопила город.
Стон людской смешался с торжествующим визгом раскосых всадников.
Пять дней и пять ночей слились в одно сплошное противостояние, неравное, но яростное и потому — смертельное.
А утром шестого дня не стало Рязани — одно пепелище.
Черный дым застилает небо, горячий пепел носится в воздухе, серой пеленой оседая на алом, пропитанном кровью снегу.
Забыть?!
В большой нарядной юрте, устланной бесценными коврами, свирепый хан с приближенными праздновал победу.
Неутомимые воины пировали под открытым небом, у костров, что горели денно и нощно.
Будто поминальный огонь по жителям поверженного города.
Забыть?!
Как, проваливаясь по пояс в глубоком, вязком снегу, под покров дремучего леса собирались те, кто уцелел.
Как тянулся за многими кровавый след, потому что страшные раны были едва прихвачены грязными тряпицами.
Не до них было тогда — не до кровавых ран.
Хватило бы сил удержаться в седле и удержать в руках меч. А нет коня — устоять на ногах.
Но все равно — пешим ли, конным — добраться до ярких костров и пестрых юрт.
Отомстить.
Забыть?!
Как на седьмой — священный — день из заснеженного леса вывел Евпатий Коловрат ополчение.
И — будто мертвые восстали! — новая рать схлестнулась с воинством Батыя.
Был грозный хан весьма удивлен упорством и живучестью русских.
Однако ж непоколебимо уверен в своем превосходстве — потехи ради велел шурину, искусному воину, прославленному ловкостью и силой, звать дерзкого Коловрата на поединок.
Подчинился храбрый Хостоврул.
Сошлись бойцы в недолгой схватке — сорвавшись с седла, тяжело рухнул наземь Батыев шурин, и дымилась на морозе, разливаясь по снегу, его горячая кровь.
На секунду — не более — воцарилась тишина.
Но прошло мгновение — яростный крик Батыя пронесся над головами всадников, и сам он, пришпорив коня, первым ринулся вперед, проклиная убийцу.
Этот бой был совсем недолгим.
Слишком неравны силы.
Пробил страшный час — лесная дружина перебита.
Мертвый Коловрат распластался на снегу, устремив незрячие глаза в яркое, морозное небо.
В руке его и тогда зажат был грозный меч.
Батый, склонившись с седла, застыл угрюмо, вглядываясь в молодое чуждое лицо, то ли пытаясь постичь нечто, то ли запоминая.
Но как бы там ни было, он тоже был воин, грозный хан — доблесть чтил, как подобает любому, избравшему ратный труд.
Легенды гласят, по приказу Батыя был Коловрат погребен, как воин, с мечом в руках.
Шестьсот шестьдесят три года минуло с той поры.