И пришло время — память, которая никак не могла сослужить ему эту службу, совершила невозможное.
Прошлое воскресло, отразилось в душе, будто события недавних дней.
Только меч Коловрата — грозное оружие, коему теперь пришел черед исполнить предначертанное, — долгое время был недоступен.
Однако Господь милосерд, а Святая Русь вновь призывает сынов, осеняет их своим материнским благословением.
Нет на свете силы, способной противостоять их воле, — меч наконец-то в его руках.
И — видит Бог! — скоро, уже совсем скоро он исполнит то, что должно.
Москва, 4 ноября 2002 г., понедельник, 18.10
К вечеру день нахмурился. Даже что-то невнятное — мокрый снег или ледяной дождь — моросило с неба. Потому, наверное, жарко пылающий камин как-то особенно притягивал к себе, и люди, сами не сознавая того, незаметно придвигали кресла все ближе к огню.
Утренний бодрящий ветер не улегся — но незаметно наполнился унынием и злобой. А может, его неласковый собрат примчался невесть откуда и теперь бушевал над продрогшей землей.
В трубе страшно выло, но сухой, горячий треск пылающих поленьев, как ни странно, почти заглушал звериный вой. Словом, здесь, в большой уютной гостиной, у камина, с горячим кофе в маленьких чашках севрского фарфора и старым добрым коньяком в пузатых бокалах, было комфортно.
И только разговор — нелегкий и вовсе не приятный — несколько омрачал идиллию. Хотя напряжение первых минут, время натянутых фраз, бессвязных, обрывочных объяснений, раздумий, когда чаши весов застывают в хрупком равновесии, и одному Господу известно, какая перевесит в следующий миг, — миновало.
— Побег, конечно, был большой глупостью. Очень большой. Но… знаете, Игорь, как ни странно, я вас понимаю.
Говоривший был высокий худощавый молодой мужчина.
Умное, некрасивое лицо запоминалось крупными чертами, массивным носом с легкой горбинкой, резко очерченными скулами, глубокими складками на впалых щеках.
У него был волевой, четкий подбородок, тонкие малоподвижные губы.
Светло-карие — в желтизну — глаза смотрели на мир спокойно, без особой профессиональной проницательности, любимой мастерами шпионских романов.
Густые темные волосы неожиданно оказались довольно длинными. Не по уставу — уж точно. Хотя кто его знает, какие у них теперь уставы?
— Понимаете? Действительно — странно.
— Не просто понимаю — оказался однажды в похожей ситуации и испытал непреодолимое желание бежать.
— Но преодолел.
— Преодолел. Иначе, возможно, не делился бы теперь с вами этим опытом.
— Это что-то секретное, Юра? Никак нельзя рассказать?
— Да как вам сказать, Лиза: и да, и нет. Фрагмент, пожалуй, можно. Словом, однажды мне довелось посетить не вполне дружественную тогда страну. То есть недружественной она была только наполовину, в том смысле, что в ту пору у них шла ожесточенная борьба между двумя политическими группировками. Одну мы поддерживали. Власть в большей степени была сосредоточена в руках другой. «Наши», впрочем, тоже контролировали некоторые участки власти и, скажем так, были отнюдь не в подполье. Я же, надо сказать; направлялся в страну нелегально, в соответствии с легендой. Такая ситуация. И вот представьте… Маленький аэродром, крохотное поле, самолет подруливает почти к зданию аэропорта, подают трап. Спускаюсь в толпе пассажиров, делаю первый шаг на земле. И вдруг молодой подтянутый человек, в темном костюме и тугом галстуке, крепко берет за локоть и полушепотом интересуется: «Вишневский Юрий Леонидович?» То есть, как вы понимаете, называет мое настоящее имя. Вот тут, Игорь Всеволодович, я испытал, очевидно, нечто очень похожее на то, что случилось с вами. Желание бежать немедленно, отшвырнув от себя встречающего. Бежать неведомо куда, заведомо понимая, что буду немедленно схвачен. Маленькое летное поле со всех сторон, естественно, обнесено надежным заграждением. И знаете, несмотря на все это, вероятнее всего, я бы побежал. На потеху публике. К счастью, молодой балбес, из числа наших сторонников, встречавший у трапа, разглядел животный ужас в моих глазах — и все понял. Что было сил вцепился в мой локоть и скороговоркой выпалил нужные слова.
Короче, я пришел в себя — и все, как говорится, кончилось хорошо.
— Да, но вы-то прибыли в страну нелегально — то есть сознательно нарушили закон. Я же, напротив, был абсолютно уверен в своей правоте.
— Верно. Но чашу весов перевесил укоренившийся в сознании стереотип. Следственные органы у нас не привыкли копать глубоко. Если есть подходящий кандидат, обвинение, вероятнее всего, предъявят именно ему.
— Вы так спокойно об этом говорите?
— Но вы же со мной согласны?
— Пожалуй, Но я лицо свободной профессии, а вы — представитель этих самых следственных органов.
— И что же? Если я буду утверждать обратное, вы измените свое мнение?
— Разумеется, нет.
— Тогда какой смысл врать?
— Господа, по-моему, вас понесло в философские дебри.
— Отнюдь, Лиза, мы просто сверили некоторые позиции. И это правильно. Но и вы тоже правы, пора переходить собственно к делу.
— Простите. Прежде я все же хотел бы понять позицию Юрия Леонидовича, после того как ему стало все известно.
— Позицию?
— Иными словами, простите уж за банальность, верите ли вы мне? Вот в чем вопрос.
— Вопрос понятен. Ответить, однако, не смогу.
— Сейчас?
— Сейчас. Да и вообще, пожалуй. Вера, Игорь Всеволодович, категория нематериальная, я же не то чтобы кондовый материалист, но профессионально обязан оперировать исключительно материальными факторами. Они же в сумме образуют убежденность. Касательно вас — сегодня, сейчас — я не могу быть убежден ни в чем. Однако то обстоятельство, что в нарушение многих должностных инструкций, вопреки профессиональной этике, в конце концов, я здесь и — заметьте — не рекомендую вам немедленно сдаться людям, которым, надо полагать, из-за вашей выходки сейчас ох как несладко, — говорит о многом. Вопреки, в нарушение… и так далее я готов оказать вам содействие в… сборе информации, отыскании фактов, сумма которых, надеюсь, убедит меня и прочих в вашей невиновности. Господи, я, кажется, сказал речь.
— Ничего. Она была веской.
— К тому же я почти вынудил вас. Но, клянусь, больше ни одного лирического отступления.
— Что ж, поехали. Итак, налицо два убийства, которые весьма изобретательно пытаются повесить на вас.
Вопрос первый — кто пытается? Не будь Морозов второй жертвой, я бы всерьез рассматривал его кандидатуру. Хотя, судя по вашему рассказу, он без особого труда завоевал ваше расположение.
— Это плохо?
— Плохо. Сам по себе господин Морозов — личность интересная, яркая, небесталанная и в высшей степени амбициозная.
— Был.
— Да, был. Однако все эти выдающиеся свойства были направлены исключительно во благо и на пользу господина Морозова, а вернее — его возвышение. Про амбиции я упомянул не случайно. Амбиции и высокомерие.
Последнее сыграло с ним довольно злую шутку. Морозов действительно опоздал к дележке основных пирогов, однако вовсе не потому, что был ленив, как объяснил вам. Вовсе не ленив. Но — высокомерен, из тех, знаете, .
«кто почитает всех нулями». И полагал, что без него ничего серьезного не свершится. Тот же Лемех — простите, Лиза, за напоминание — тем временем такой кульбит исполнил под носом у компетентных, как принято говорить, органов. Хотя какая, к черту, компетентность! В истории с Лемехом — классическое головотяпство. Если не хуже. Словом, Морозова обошли на повороте многие, но он — надо отдать должное — в депрессию не впал, счеты с провидением сводить не стал и, похоже, даже не озлобился. Сделал выводы — и принялся за дело. Учитывая новые исторические реалии. История с «Русским антиквариатом» — замысел грандиозный и отнюдь не такой уж фантастический, как может показаться. Свершись он, нефтяные магнаты ощутили бы себя торговцами «Сникерсами». Он был умен, этот Андрей Морозов, безупречно вычислил национальные достояния, еще не приватизированные и не пущенные с молотка. За «Русским антиквариатом» должен был последовать «Русский соболь». Ситуация с пушниной в стране дичайшая. Большую часть драгоценного меха мы продаем на питерском аукционе, сами довольствуемся контрабандными шкурками, не самой качественной продукцией зверосовхоза — то бишь объедками с собственного стола. Но я отвлекся…