Император дернул звонок, вызывая горничных императрицы».
Констан:
«Император звонком вызвал придворных женщин, Когда они пришли, он удалился со слезами на глазах, Этот случай настолько повлиял из императора, что он сказал господину де Боссе дрожащим, прерывающимся голосом несколько слов, которые тот при любых обстоятельствах должен был хранить в тайне. Волнение императора было очень сильным, если он решился рассказать господину де Боссе о причине отчаяния Ее Величества: интересы Франции и имперской династии потребовали решений вопреки велениям его сердца, развод стал его долгом — прискорбным и болезненным, но обязательным».
Луи де Боссе, несший Жозефину на рунах, рассказывает весьма интересную подробность:
«Когда в гостиной я взял императрицу на руки, она перестала плакать. Я решил, что она потеряла сознание, но, очевидно, лишь на несколько секунд. Когда я оступился, я вынужден был сжать ее сильнее, чтобы не уронить; ее голова лежала на моем правом плече, и вдруг она сказала, не открывая глаз:
— Вы прижимаете меня слишком сильно.
Я понял, что она уже не в обмороке.
Во время всей этой сцены внимание мое было приковано к Жозефине, и я не смотрел на Наполеона, Когда Жозефину окружили горничные, Наполеон прошел в маленькую гостиную, я последовал за ним. Он был в таком волнении, что начал изливаться мне, и я узнал причину того, что только что произошло на моих гл азах.
— Интересы Франции и моей династии заставляют меня пренебречь сердечной привязанностью. Развод — суровый долг для меня. Три дня назад Гортензия сообщила Жозефине о моем решении разойтись с ней, Я думал, что у нее стойкий характер, и не ждал такой сцены; тем более я огорчен сейчас. Я жалею ее всей душой…
Слова вырывались с трудом, взволнованный голос замирал в конце каждой фразы, он тяжело дышал… Изливаться мне, настолько удаленному от него, — да, он действительно был вне себя. Вся эта сцена длилась не больше восьми минут.
Наполеон послал за доктором Корвисаром, королевой Гортензией, за Камбасересом и Фуше. Прежде чем подняться к себе, он справился о состоянии Жозефины, которая уже немного успокоилась.
Я последовал за ним и, войдя в столовую, увидел на ковре свою шляпу, которую я снял и бросил, прежде чем взять на руки Жозефину. Чтобы избежать расспросов и комментариев, я сказал пажам и привратникам, что у императрицы был сильный нервный припадок».
Историк Рональд Делдерфилд, подробно анализирующий вышеописанную сцену, делает вывод о том, что Жозефина лишь талантливо имитировала обморок, надеясь на то, что Наполеон в очередной раз смягчится и отменит свое решение. Он пишет:
«Де Боссе поступал мудро, выполняя обязанности дворцового слуги. Он помалкивал об этом до тех пор. пока не написал своих „Мемуаров“. Из его о писан ия можно предположить, что они подмигнули друг другу».
Ги Бретон комментирует рассказ Луи де Боссе еще жестче:
«Это необычайное свидетельство доказывает, что Жозефина лгала до самого последнего эпизода своей жизни с Наполеоном.
После того как любовь ее к нему иссякла, после многочисленных измен, когда, пренебрегая своим саном и возрастом, она то и дело награждала его рогами на глазах у всего Парижа, она исполнила комедию. изображая великую скорбь. Когда упал занавес этой истории. он скрыл игру, полную фальши. Бедный, наивный император!»
После сцены, описанной бароном де Боссе, в течение нескольких дней пронзительные стоны Жозефины доносились из ее внутренних покоев, отдаваясь эхом в коридорах и на лестницах. Отзвуки их доходили даже до гостиных, переполненных встревоженными придворными. Родственники Наполеона не без наслаждения ловили их. Они всегда ненавидели Жозефину и теперь смаковали каждую ее жалобу, комментируя происходящее в весьма откровенных и совсем не великосветских выражениях.
— Вы только послушайте, как кричит эта шлюха! — восклицала Каролина Бонапарт.
— Да, старуху тряхнуло, как следует, — смеялся Жером Бонапарт.
— Больше не будет превращать императорский дворец в публичный дом, — поддакивала Полина Бонапарт.
По ироничному замечанию Ги Бретона, «так разговаривали в полнейшей простоте короли, королевы и сиятельства среди позолоченных лепных украшений дворца Тюильри, слушая „безумные рыдания“ отвергнутой императрицы».
По словам биографа Наполеона Фридриха Кирхейзена, «Наполеона влекла к Жозефине только любовь. Он женился на ней только потому. что любил ее, — любил так, как только может любить мужчина женщину». Совершенно другими глазами смотрели на Жозефину братья и сестры Наполеона: они видели в ней только ужасную кокетку, чересчур старую для императора. Люсьен давно знал Жозефину… Он не выделял ее из толпы. Он утверждал даже, что она никогда не была красивой, но он все-таки старался быть справедливым. «Жозефина, — говорил он, — была не злая; или. вернее, о ее доброте говорили многие. Она была особенно добра, когда ей не нужно было ничего приносить в жертву».