Он сказал мне, что это тот же яд, каким в свое время воспользовались Кондорсе и кардинал Ломени. Он также добавил, что испытывает отвращение к любому другому способу умереть, оставляющему следы крови или уродующему лицо; он надеялся, что после его смерти его верные гвардейцы увидят на его лице то же спокойствие, какое было на нем в самых жестоких сражениях.
Приступы рвоты следовали друг за другом, но уже без особого результата. Я думал, что уже пора кому-нибудь прийти, но все спали, и нужно было время, чтобы встать и одеться. Наконец появился гофмаршал. Император уже ничего не говорил, и я рассказал все, что произошло и что мне рассказали слуги. „Как тяжело умирать в своей постели, — промолвил император, — в то время как так легко распрощаться с жизнью на войне!“ Появился господин Иван, я показал его императору, и тот попросил измерить у него пульс. Он жаловался на постоянные потуги к рвоте. „Доктор, — сказал он, — дайте мне другую, более сильную дозу, чтобы то, что я принял, завершило свое действие. Это ваш долг, это именно та услуга, которую должны оказать мне те, кто ко мне привязан“. Хирург стал возражать, говоря, что он не убийца, что он находится здесь для того, чтобы лечить, чтобы вернуть его к жизни, и что он никогда не сделает ничего противного своим принципам, что он уже говорил об этом раньше…
Мы все были поражены и подавлены; все молча смотрели друг на друга, каждый чувствовал, что смерть отступала перед императором, и никто не отвечал на его настойчивые требования. Рвота повторилась еще раз, позвали камердинера Констана. Господин граф де Тюренн вошел вместе с ним. Император повторил господину Ивану свою просьбу. Тот сказал, что лучше уйдет вообще, чем будет выслушивать подобные предложения. После этого он действительно вышел и больше не появлялся.
Император очень страдал. Он то успокаивался, то возбуждался, его лицо было глубоко искажено, можно сказать, на нем не было лица. Мы все находились возле него до семи часов утра. Я оставил его на время, чтобы передать ратификационные документы господину Орлову, которого держали подальше от дворца, опасаясь, как бы он не вынес какую-либо информацию об этом событии, о котором мы строго приказали молчать слугам и представителям других внутренних служб, которые, впрочем, могли иметь об этом лишь весьма туманное представление. Император вновь вспомнил обо мне через некоторое время. Он спросил меня, знают ли во дворце о том, что произошло. Он был в отчаянии от того, что его сильный организм переборол смерть, бывшую ему столь желанной».
Камердинер Наполеона Констан Вери, более известный просто как Констан, в своих «Мемуарах», опубликованных в 1830 году, написал:
«Я заранее прошу читателей обратить самое серьезное внимание на событие, о котором я сейчас начну рассказывать. Теперь я выступаю в роли историка, поскольку описываю запечатленные в моей памяти мучительные воспоминания о почти трагическом событии в карьере императора; о событии, ставшем предметом бесчисленных споров, хотя все они неизбежно основывались лишь на одних догадках, ибо только мне одному были известны все печальные подробности этого события.
Я имею в виду отравление императора в Фонтенбло. Я полагаю, что не нуждаюсь в том, чтобы доказывать свою безупречную правдивость; я придаю слишком большое значение раскрытию подробностей этого события, чтобы позволить себе упустить или добавить малейшее обстоятельство, которое бы нанесло ущерб чистейшей правде.
Поэтому я буду излагать события именно так, как они происходили, именно так, как видел их я сам, и, наконец, так, как моя память неизгладимо запечатлела в моем сознании все тягостные детали случившегося».
После такого ко многому обязывающего вступления удивительной выглядит следующая фраза Констана: называя дату 11 апреля, он, без сомнения, ошибается, то есть с самого начала ставит под сомнение «свою безупречную правдивость».
«11 апреля я, как обычно, раздел императора перед сном, думаю, что даже немного раньше обычного времени, ибо, если мне не изменяет память, еще не было половины одиннадцатого вечера. Когда он улегся спать, мне показалось, что он выглядел лучше, чем в течение дня, и почти так же, как и в предыдущие вечера, Я ложился спать в комнате, располагавшейся над спальней императора, с которой она сообщалась посредством потайной лестницы. Последнее время я спал не раздеваясь, чтобы поскорее быть у императора, если бы он позвал меня. Я уже крепко спал, когда вдруг в полночь меня разбудил господин Пелар, дежуривший в ту ночь. Он сказал, что император требует меня, и, открыв глаза, я увидел на его лице выражение тревоги, которое меня поразило. Я вскочил с кровати и стал быстро спускаться по лестнице, а господин Пелар продолжал говорить: „Император что-то размешал в стакане и выпил это“.