Господин герцог Виченцкий, господин Иван и я, объединив наши усилия в общей мольбе к императору, наконец убедили его, хотя и не без трудностей, выпить чашку чая. Правда, когда я в спешке наполнил ему чашку, он отказался пить, сказав: „Оставьте меня, Констан, оставьте“. Но в результате наших удвоенных усилий он в конце концов выпил чай, и рвота прекратилась. Вскоре после этого император успокоился и заснул; Коленкур и Иван неслышно вышли, а я остался в комнате один, ожидая, когда он проснется.
После нескольких часов сна император проснулся, и, казалось, он выглядел, как обычно, хотя его лицо все еще имело следы перенесенных страданий. Пока я помогал ему подняться, он не произнес ни одного слова, относящегося, пусть косвенно, к той ужасной ночи, которую мы только что провели. Он, как обычно, позавтракал, только немного позднее; его лицо приняло свойственное ему спокойное выражение, он даже казался более веселым, чем когда-либо в последние дни. Было ли это результатом его удовлетворения по поводу того, что он избежал смерти, бывшей для него столь желанной в момент отчаяния, или же следствием появившейся у него уверенности, что ему следует больше опасаться смерти на поле боя, чем в собственной постели? Как бы то ни было, но счастливое сохранение жизни императора я объясняю тем, что яд, хранившийся у него в фатальном мешочке, потерял свою эффективность».
Сравним показания этих двух очевидцев. Коленкур пишет, что находился рядом с Наполеоном в эти драматические часы, а камердинера Констана позвали лишь под конец, когда прошли приступы рвоты, и смерть, угрожавшая императору, отступила. Констан утверждает обратное: он находился рядом с Наполеоном, а лишь потом император попросил его позвать Коленкура и доктора Ивана. С этим все понятно, каждый хочет лишний раз погреться в лучах чужой славы, пусть даже при таких не самых приятных обстоятельствах. Все люди честолюбивы, а взгляд честолюбца всегда устремлен туда, где ему хотелось бы быть, а не туда, откуда он пришел.
Коленкур утверждает, что Наполеон потребовал его к себе в три часа ночи; Констан пишет, что пришел к Наполеону в полночь, то есть на три часа раньше. Согласно Констану, это он рассказал Коленкуру о том, что император принял яд; Коленкур заверяет, что сам нашел стакан и бумажку с остатками яда. Констан говорит, что знал о существовании яда, который император всегда носил на шее со времен Испанской кампании; Коленкур утверждает, что Наполеон попросил для себя яд после событий под Малоярославцем, когда он чуть было не попал в плен к русским казакам. Наконец, Коленкур четко указывает, что самоотравление Наполеона имело место в ночь с 12 на 13 апреля 1814 года, Констан же пишет, что это было в ночь с 11 на 12 апреля.
Поиск несоответствий в показаниях можно было бы продолжать и дальше, а ведь перед нами рассказы двух людей, явно находившихся возле Наполеона в ту страшную ночь. Что же тогда требовать от историков, которые сами вообще ничего не видели, а лишь занимаются вольным пересказом событий с чужих слов?
Историки XIX века, как всегда, многословны и склонны к литературным излишествам. Зачастую они дают даже больше всевозможных деталей, чем непосредственные свидетели событий. При этом почти все они повторяют версии Коленкура или Констана.
Так, например, Адольф Тьер в своей «Истории Консульства и Империи» пишет:
«С того времени, считая свою карьеру законченной, не представляя себя на маленьком средиземноморском островке, где ему не оставалось бы ничего другого, как вдыхать теплый воздух Италии, не рассчитывая даже на привязанность семьи, так как в своей зловещей проницательности он догадывался, что ему не оставят ни сына, ни жены, униженный подписанием договора, характер которого был очень личным и даже, можно сказать, денежным, уставший слышать каждый день людские проклятия, с ужасом представляя себя в своем путешествии на остров Эльба предметом оскорблений отвратительной толпы, он почувствовал отвращение к жизни и решил прибегнуть к яду, который он уже давно имел при себе на крайний случай. В России, на следующий день после кровопролитного сражения при Малоярославце, после внезапного нападения казаков, поставившего его персону в опасность стать пленником русских, он попросил у доктора Ивана сильную опиумную микстуру, чтобы избавить себя от невыносимой муки украшения собой колесницы победителя. Доктор Иван, понимая необходимость этой меры, приготовил ему требуемую микстуру и поместил ее в мешочек, который можно было бы носить с собой, никогда с ним не расставаясь. Вернувшись во Францию, Наполеон не захотел ее уничтожить и поместил ее в свой дорожный несессер, где она находилась и поныне.