— Прекратите! Мы пришли сюда не для того, чтобы осыпать друг друга претензиями.
— Да уж, не для этого, — согласился Моро. — У вас, как я понял, есть ко мне дело…
Выслушав Кадудаля и Пишегрю, Моро быстро понял, что от него хотят. Понял он и то, что роялисты явно ошиблись адресом. Что за новость? Они что, все сошли с ума там в Лондоне? Его, республиканского генерала Моро, они хотят сделать знаменем роялизма?
Кадудаль тем временем перечислял фамилии людей, находившихся в Париже и готовых хоть сейчас выступить вместе с ним.
— Я захвачу Бонапарта, а потом за деньги буду показывать его в клетке.
Моро был неприятен этот огромный человек, грубо слепленный из мышц и сухожилий, и он честно признался: да, он противник Наполеона, но у него совсем иные к нему претензии, нежели у роялистов.
— Роялистам важно, кто будет находиться на престоле, меня же волнует судьба народа Франции. Вас ввели в заблуждение относительно моих убеждений. Мы никогда не будем друзьями. Как бы ни презирал я зарвавшегося Бонапарта, я никогда не пойду за вами на его уничтожение, чтобы во Франции снова воцарились преступные Бурбоны.
— Ты всегда был идеалистом, — сказал Пишегрю. — Даже когда твоему отцу рубили голову, ты не пошел за мной в эмиграцию. И чего ты достиг? Ваша хваленая свобода теперь упрятана за решетки тюрем, ваше братство состоит в суетливой толконте за чинами и наградами, а про ваше равенство я вообще не хочу говорить. Бонапарт уже показал всем, что он понимает под равенством. Ну и кто оказался прав? Ты или я?
— Знаешь, Пишегрю, я тоже не люблю Бонапарта. Вы можете делать с ним что хотите, но не надо мне говорить о Бурбонах. Я не могу себе позволить встать во главе какого-либо движения, выступающего за их возвращение во Францию. Это глупо. Любая подобная попытка наверняка обернется провалом.
Все складывалось очень плохо. Слушая слова Моро, Кадудаль был оскорблен и возмущен. На героя Гогенлиндена очень серьезно рассчитывали, а он явно не хотел оправдывать этих ожиданий. Слишком уж все хорошо у него складывается. Слишком уж уверенно он себя чувствует. Вот если бы он оказался скомпрометированным в глазах новой власти, у него не было бы другого выхода, кроме как поддержать ее противников…
Генерал Моро был бретонцем, но он никогда не принимал движение шуанов и ненавидел подстрекателей-англичан. В неменьшей степени чужда ему была и аристократия в любых ее проявлениях. Он был сам по себе: гордый, неприступный, надменный.
Жорж Кадудаль тоже был бретонцем, не менее гордым и надменным, чем Моро.
— Довольно слов, Пишегрю! — сказал он. — Моро — честный человек, и он честно сказал нам, что думает. Мы не виноваты, что нас ввели в заблуждение относительно него. Я думаю, что нам лучше всего извиниться за беспокойство и уйти.
Но ушли не они, а Моро. Он повернулся и быстро зашагал прочь. При этом его не оставляло неприятное ощущение, что он оказался втянутым в опасную историю. Внезапно он остановился и сказал, обращаясь к Пишегрю:
— Попомни мои слова, любая попытка вернуть к власти во Франции Бурбонов наверняка обернется провалом.
После того как генерал Моро ушел, Кадудаль презрительно фыркнул:
— Роялист должен оставаться роялистом, илюбойиз них мне больше по душе, чем этот фанфарон.
Генералу Пишегрю ничего не оставалось, как держать свои эмоции при себе, Ему очень не нравился мужлан Кадудаль, такой же сорвиголова, как и вся его банда. Быть в одной упряжке с ним для бывшего генерала республиканской армии было занятием не из приятных. Но что делать, так уж сложилась жизнь, После этого он еще несколько раз тайно встретился с Моро, Два заслуженных генерала, два бывших товарища, они подолгу беседовали, пытаясь разъяснить друг другу свои позиции, но 15 февраля переговоры вдруг оборвались: генерал Моро был арестован и препровожден в тюрьму Тампль.
Когда Наполеону доложили об аресте генерала Моро, тот спросил:
— Он оказал сопротивление при аресте?
— Нет, — ответил государственный советник Реаль.
— Он просил дать ему возможность написать мне?
— Нет.
— Просил о встрече со мной?
— Нет.
— Странно. Но этот Моро еще плохо меня знает, Его будут судить по всей строгости закона.
Когда вечером Жозефина поинтересовалась, что ждет несчастного генерала, Наполеон буркнул:
— Смерть или пожизненное заключение.
— Да как ты можешь так говорить! — воскликнула Жозефина. — Ты просто завидуешь Моро, ведь его слава гремела повсюду, когда о твоем военном гении еще никому толком не было известно, Ты просто хочешь таким образом устранить опасного соперника!