23 июня по всем остальным просьбам о помиловании был дан отказ, и приговоренным объявили, что казнь состоится в течение ближайших 24 часов.
В понедельник, 25 июня 1804 года, в четыре часа утра две повозки, которые на языке заключенных назывались «салатными корзинами», приехали в Бисетр за приговоренными, чтобы отвезти их в Консьержери. Наблюдая отъезд своих товарищей, маркиз де Ривьер закричал им в окно своей камеры:
— Прощайте, друзья, Гревская площадь сегодня будет площадью чести!
В это время на Гревской площади сооружался эшафот, и пока дворяне один за другим получали решения о помиловании, простые бретонские крестьяне, собранные во дворе тюрьмы Консьержери, готовились к смерти, слушая призывы Жоржа Кадудаля, своего вождя. Им оставалось жить всего несколько часов.
— Мне казалось, что обычно казнят по субботам? — спросил одного из охранников Костер де Сен-Виктор.
Усатый охранник не проронил ни слова, и Костер де Сен-Виктор повторил свой вопрос.
— Иногда это делают и по понедельникам, — ответил наконец охранник.
— А казни происходят в четыре часа пополудни? — снова спросил Костер де Сен-Виктор.
— Иногда и раньше, — последовал ленивый ответ.
— Не могли бы вы пока принести мне бритву?
— Бритву? — удивился охранник.
— Да, бритву, — спокойно подтвердил свою просьбу Костер де Сен-Виктор, — но не думайте, что это для того, чтобы перерезать себе горло. Даю вам честное слово, что у меня нет таких мыслей. Я что-то совсем зарос и просто хотел бы подровнять бороду. Уверен, что там будут знакомые мне женщины…
— Месье, — перебил его Девилль, — скоро нам всем подровняют бороды.
— Я знаю, мой друг, — весело ответил ему Костер де Сен-Виктор, — но боюсь, что они нас побреют слишком коротко.
Жорж Кадудаль в это время поинтересовался у начальника охраны:
— Будут ли помилованы мои офицеры?
Услышав отрицательный ответ и последовавшие за этим объяснения, он гордо перебил отвечавшего офицера:
— Не будем больше об этом, какой смысл.
Часы на городской ратуше пробили половину двенадцатого. Двенадцать приговоренных к смерти были готовы отправиться в свой последний путь. Все они были в кандалах. Их быстро погрузили на три большие повозки. Рядом с каждым находился священник и солдат охраны. Мрачный кортеж двинулся в сторону Гревской площади, где его уже давно ждала огромная толпа парижан, жаждавших посмотреть на готовящееся кровавое представление.
Жорж сидел в первой повозке вместе со своим кузеном Пьером, Мишелем Роже и Луи Пико, своим бывшим слугой. Казалось, он был совершенно спокоен. Уже на площади, обращаясь к палачам, он сказал:
— Господа, вам, надеюсь, сообщили, что я хотел бы умереть первым. Я должен показать пример другим. Продемонстрируйте потом мою голову моим товарищам, пусть они не думают, что я их переживу.
Когда палач поднял его отрубленную голову, чтобы показать ее присутствующим, все увидели, что она презрительно улыбается. Произошло это в 11 часов 55 минут.
Пьер Кадудаль взошел на залитую кровью плаху после Жоржа. Потом наступила очередь Луи Пико, затем и всех остальных, кто приехал в двух первых повозках. Вскоре восемь приговоренных уже были обезглавлены; оставались еще четверо — Девилль, Костер де Сен-Виктор, Лемерсье и Луи Дюкор, вышедшие из третьей, чуть задержавшейся в дороге повозки. Согласно инструкциям, данным палачам, Костер де Сен-Виктор должен был быть казнен последним. Не теряя самообладания при виде гибели одного за другим своих товарищей, он и в столь драматических обстоятельствах нашел место шутке:
— Господа, — обратился он к палачам, — что-то солнце начинает припекать, покончим с этим побыстрее, прошу вас.
Потом он сделал несколько шагов к эшафоту. Его красивое лицо в последний раз повернулось в сторону Тюильри.
— Какая жалость! Такой красивый мужчина! — послышались женские вздохи.
— Да здравствует король! — закричал Костер де Сен-Виктор и сам бросился под нож, уже оставивший без головы 11 человек.
То ли по небрежности палачей, то ли каким-то чудом его голова упала не в специальную корзину, а на землю. Некоторые свидетели — им можно верить или не верить — потом утверждали, что пока она катилась, его губы продолжали шептать какие-то слова.
Казнь длилась 27 минут. После ужасных 1793 и 1794 годов никто еще не видел, чтобы за один день на эшафоте было пролито столько крови. Несмотря на охватившее парижан чувство ужаса, уже вечером все улицы и аллеи парков были полны элегантно одетыми людьми, которые только и говорили, что о мужестве, продемонстрированном Жоржем и его товарищами.