— Генерал! — ответил Жюно. — Генералы Дюпа, Макон и Лапланш-Мортьер, мой начальник штаба Клеман — все эти люди с головой и преданные вам. Они отлично и без меня могут делать то, что делал бы я в Аррасе. Позвольте мне занять прежнюю должность вашего адъютанта, генерал! Позвольте мне, вместе со старыми военными друзьями моими, охранять вас! Пусть рядом будет еще одно сердце, которое эти мерзавцы должны поразить прежде, нежели они приблизятся к вам.
— Жюно! Мы всегда понимали друг друга. Ты и сейчас поймешь меня, когда я повторю, что теперь ты полезнее для меня в Аррасе. Может статься, что произведенное взятие под стражу будет иметь отклик в армии, и поэтому каждый начальник должен быть на своем посту.
Далее они заговорили о генерале Моро и об отношении к нему во французской армии. Жюно совершенно искренне заявил:
— Генерал! Итальянскую армию обвиняли, что она не любит Моро. И это правда. Но говорили, будто мы не любили его потому, что слава его соперничала с нашей. А вот это вздор! Это обвинение заставляет только пожать плечами. Слава Моро могла окружать его своим сиянием, но наша была от этого не менее чиста и блестяща. Что касается меня, клянусь честью, никогда эта мысль не пробуждалась в душе моей. Я так люблю Республику, что, напротив, не мог не радоваться, видя еще одного из сынов ее мужественного и победоносного.
При словах Жюно о его любви к Республике лицо Бонапарта, до этого спокойно ходившего по кабинету, передернулось, как от нервного тика.
— Что касается Пишегрю, — продолжал ничего не заметивший Жюно, — то Моро служил под его начальством и ему обязан своим первым чином, покровительством — всем. Во всей Франции нет гражданина, который не чувствовал бы в глубине сердца, что генерал Моро был обязан, по дружбе и признательности к Пишегрю, скрывать доказательства его виновности.
Далее Жюно стал призывать Бонапарта серьезно разобраться в деле Моро.
— Генерал, — сказал он, — оставьте это дело собственному его ходу, оставьте судей делать, что они хотят. Я думаю, что это важное дело должно быть рассмотрено со всей строгостью и неподкупностью законов.
— Несчастный! — вскричал Наполеон, сильно схватив Жюно за руку. — Разве ты хочешь, чтобы сказали, что я заставил умертвить его из зависти?
От такого поворота разговора Жюно онемел. Первый консул большими шагами ходил по комнате и был сильно взволнован. Но известно, что он умел тотчас усмирять все чувства, которые показывал иногда более, чем хотел. Он приблизился к Жюно и перевел разговор на превосходные качества его Аррасской гренадерской дивизии. Дальнейший их разговор, хоть и был приятен для Жюно, не представляет особого интереса для истории.
В тот же день Жюно поскакал обратно в Аррас, куда и прибыл на следующую ночь. Известие о смерти генерала Пишегрю потрясло Жюно и многих честных французов. Если он явный предатель и тайный агент англичан, то почему было не судить его по всем правилам? Точно так же в свое время всех поразила не менее «странная» смерть очень не любимого Бонапартом талантливого генерала Лазара Гоша. Чуть позже, уже узнав об убийстве еще одного «заговорщика» — герцога Энгиенского, Жюно воскликнул:
— Как я счастлив, что не занимаю больше должности парижского военного коменданта!
Глава 9. Это хуже, чем преступление, это ошибка
(Убийство герцога Энгиенского)
Залп расстрельного взвода, раздавшийся у стены Венсенского замка, услышала вся Европа.
Существуют такие кризисные ситуации, когда во имя блага народа требуется осудить невинного человека.
Убийство герцога Энгиенского… Жозефу Фуше приписывается фраза: «Это более чем преступление. Это ошибка». По-французски это звучит так: C’est pire quun crime, c’est une faute. Эти слова были сказаны об этом самом убийстве, о котором будет рассказано ниже. Но в действительности эту фразу произнес вовсе не Фуше, а Антуан Буле де ля Мёрт, председатель Законодательной комиссии, разработавшей знаменитый Гражданский кодекс Наполеона.
Как утверждает историк Натали Петито, Наполеон был не только «наследником революции, но и наследником революционного террора». С этим утверждением трудно не согласиться. В самом деле, к единоличной власти в стране Наполеон шел, не считаясь ни с чем, безжалостно устраняя любые препятствия на своем пути. После ареста генералов Моро и Пишегрю, в которых, по меткому определению Шатобриана, Наполеон согласился увидеть соперников лишь «из мелкой зависти», этот «исполин, никак не могущий добраться до вершин власти» был в ярости.