"Хорошо еще, у кого в доме старшие есть, ими дом-то и держится, пока живы" - философски заметила старуха, запирая дверь.
Пир во время… чего?
Если бы вездесущая зима не стерла все временные зарубки на стенах памяти, в этот день уцелевшие праздновали бы наступление нового года. Но теперь новому нечем было похвастаться перед старым, оно лишилось былого очарования. После Великого обледенения никто уже не ждал от дней грядущих ничего хорошего или хотя бы утешительного. Будь у людей надежда, они вели бы обратный отсчет, у времени сохранилась бы хотя бы обратная, шиворот-навыворот перспектива. Но теперь взаправду надеялись только те, у кого стакан был наполовину полон и уже не в первый за вечер раз. Все остальные? Молились, работали и молились, потому что так можно было выжить. Хотя бы на день продлить вереницу завтраков, обедов и ужинов, которые давали твердое ощущение жизни.
И все-таки этот день, реликт счастливой эпохи, по привычке еще отмечали. Без размаха, таковы суровые реалии общины, но с выдумкой. Например, теперь новогоднюю елку надлежало сначала изловить: черт знает, что это было, но за годы, пока остатки человечества были закупорены в своих убежищах, лес необратимо изменился. Немногие очевидцы утверждали, что видели живые деревья. Они рубить - "а дерево такое - бац! - и деру!". Особенно активными считались ели. Эта ветвистая нежить даже умудрялась давать отпор незадачливым дровосекам. Что за тварь, чем питается, куда стремится - да бог ее знает, но от предположений становилось не по себе, поэтому власть имущие их всячески пресекали. В округе было полно стопроцентно мертвых деревьев, не осиливших бремени вечной зимы. Вот ими и топились. Зато охота на ель превратилась в экстремальное праздничное развлечение: охотники выходили на заре и к вечеру должны были явить общинникам свои трофеи. В состязании побеждал покоритель самого большого и строптивого дерева. С каждым охотником шел ученик, который помогал "задохлить" мохноногую красавицу и дотащить оную до ворот в убежище. Победитель получал ящик браги, новую теплую одежду, оружие и другие полезные призы, которые он делил с верным оруженосцем. А пленница и героиня дня надевала парадный саван. Как когда-то фараонов и вождей хоронили с их несметными богатствами, так теперь свеже убиенная елка обретала в смерти свое подвенечное платье: золотые серьги полумесяцев, белые шары рукавов, серебристое кружево лент, оборок, подвязок. Ее навеки уснувшее чело венчало драгоценное солнце - главенствующая эмблема гаснущего мира. В темную зелень прядей вплетались искристые нити. На могучих ветвях красовались миниатюрные подсвечники. А в ногах "мертвой царевны" горели большие желтые свечи в стеклянных банках. Это было поистине королевское зрелище: сплав свадебного обряда и жертвоприношения. Уже через семь дней усохшее до костей дерево торжественно сжигали, безжалостно содрав его прелестное облачение. Едкие смолы окрашивали пламя в фиолетво-черный цвет. Зловещее, но донельзя эффектное зрелище.
Новый год сминал в пальцах, разминал и вытряхивал маленькими щепотками память старого мира: украшения, праздничный стол, пляски и песни. Подарки были блажью для детей, но иные взрослые тоже обменивались скудными, в духе времени, презентами: вышитые салфетки, деревянные приборы и другая бытовая утварь.
Впечатления об этом празднике жизни можно изложить в нехитром стихотворении: драгоценные свечи, изразцовые печи и "удача на нечет": сотрапезники бросали кости и те, кому выпало нечетное число, могли рассчитывать на благоволение фортуны в новом году. Желания были самые скромные: успешная охота, бытовые улучшения, продвижение в нехитрой иерархии общественных отношений. Даже на шахте существовала карьерная… ладно, пусть будет "стремянка", потому что до полноценной лестницы явно не дотягивала. Можно было стать смотрителем (надсмотрщиком, но об этом не говорилось вслух), бригадиром, а то и вовсе начальником участка. Дальше путь заволокло туманом кулуарных договоренностей и панибратских связей. Однако же и это повышение сулило ощутимые выгоды: посытнее паек, потеплее одежда, поменьше риска, побольше уважения. Начальник участка мог взять уже не одну жену, а двух или трех - коварное преимущество с двойным дном и в то же время сильная мотивация. Других способов утолить голод чресел в общине не было: все женщины стали подотчетны, охраняемы, регулируемы, так как человечество таяло, а снег - нет. Чтобы поддерживать популяцию, необходимо было взять механизмы размножения под контроль. И растрачивать женские ласки просто так было по меньшей мере глупо, по большей - преступно. Вот почему среди Служителей Света царила строгая пуританская мораль. Что греха таить - в нее идеально вписывалось многоженство. Все дамы были под присмотром, никто не оспаривал права мужа, а тяжелый быт и воспитание детей уже не были очень уж обременительны для дружного (или не очень) коллектива. Впрочем, забот у каждого члена общины было так много, что на праздную болтовню и досужие сплетни оставалось совсем мало времени. Лишь в предпраздничный день рабочие на шахте добыли редкую находку - возможность перекинуться парой слов.