„Я презираю лень, как презираю слабость и вялость душевных движений“, – сказал он сам о себе. Воля, то, чего часто нет у чеховских героев, у него самого как раз была, и над собой он много работал – об этом позже скажет жене, – своею жизнью подтвердил заключительные строки письма: „Чтобы воспитаться и не стоять ниже уровня среды… нужны беспрерывный, дневной и ночной труд, вечное чтение, штудировка, воля. Тут дорог каждый час“. То есть до конца жизни продолжался в нем процесс самовоспитания. Писатель, многократно изобразивший процесс засасывания человека средой, был противником теории „невиновности индивидуальной воли“. Подобные взгляды он иронически изобразил в „Дуэли“: „Понимайте так, мол, что не он виноват в том, что казенные пакеты по неделям лежат нераспечатанными и он сам пьет и других спаивает… Причина крайней распущенности и безобразия, видите ли, лежит не в нем самом, а где-то вне, в пространстве… Причины тут мировые, стихийные… он – роковая жертва времени, веяний, наследственности“.
Выйдя из рабьей среды и возненавидев ее такой испепеляющей ненавистью, которая впоследствии наполнила все его книги, он еще подростком пришел к убеждению, что лишь тот может победоносно бороться с обывательским загниванием человеческих душ, кто сам очистит себя от этого порока. И два основных свойства характера казались ему особенно мерзкими: надругательство над слабыми и самоуничижение пред сильными, – именно с ними он боролся в первую очередь. Первый – это высокомерие перед слабыми в его бесчисленных формах – грубость, заносчивость, чванство, надменность, высокомерие, зазнайство, самохвальство, спесивость. И второе – самоуничижение перед сильными, – которое искоренить было еще труднее. Потребовались героические усилия воли, чтобы рожденный в „приниженном, скопидомном быту, где кланялись каждой кокарде и пресмыкались перед каждым кошельком, мог выработать в себе такую великолепную гордость“.
Самовоспитание, работа над собой, дисциплина – это то, что отличало Антона от старших братьев. Братья Александр и Николай были натуры артистические и богемные. Талантливые и разбросанные. Уж одно пьянство путало им все расчеты, вносило сумбур и горе. Брат Антон жил очень сдержанно, внешне веселый и, как всегда, остроумный, внутренне, как отец, одинокий, но закаленный и твердый. Распущенности в нем не видно. Был ответственным и исполнительным. Надо написать издателю Лейкину рассказик к понедельнику – просидит ночь, а напишет. И свезет на Николаевский вокзал, прямо к поезду. Если выйдет затруднение с доставкой, то приложит все усилия, чтобы не опоздать – с дачи под Воскресенском пришлось раз отправлять рассказ в Петербург „с богомолкою“.
Антон Чехов с братом Николаем. 1883 г.
Необходима была железная воля, чтобы, испытывая невыносимые муки от езды по бездорожью Сибири, не повернуть откуда-нибудь из Томска домой, а проехать до конца все одиннадцать тысяч верст. Но ярче всего эта могучая воля сказывается в писательстве Чехова. Великолепная самостоятельность всех его вкусов и мнений, его дерзкое презрение к тогдашним интеллигентским – уже окостенелым – идеалам и лозунгам, которое так отпугнуло от него кружковую либеральную критику, деспотически требовавшую, чтобы он подчинял свое вольное творчество ее сектантским канонам, – какой нужен был для этого сильный характер!
Какая, в самом деле, нужна была сила духа, чтобы среди нетерпимых, узколобых людей, воображающих себя либералами, развернуть свое знамя, на котором написано крупными буквами: „Я не либерал, не консерватор, не постепеновец, не монах, не индифферентист… Я ненавижу ложь и насилие во всех их видах, и мне одинаково противны как секретари консисторий, так и Нотович с Градовским. Фарисейство, тупоумие и произвол царят не в одних только купеческих домах и кутузках; я вижу их в науке, в литературе, среди молодежи. Мое святое святых – это человеческое тело, здоровье, ум, талант, вдохновение, любовь и абсолютнейшая свобода – свобода от силы и лжи“.