Как бы мы ни оценивали этот вызов эпохе, этот бунт против ее святынь и канонов, – а жизнь очень скоро показала, что вся эта свобода была иллюзорной, – мы должны признать, что в ту пору нужна была неслыханная смелость для такого отстаивания личной свободы. Пусть даже впоследствии выяснилось, что Чехов был во многом неправ, эта внутренняя свобода убеждений и верований была отвоевана им навсегда и чувствовалась всеми до конца его дней как одна из привлекательнейших черт его личности.
Это ощущал в нем Горький, который писал ему с удивлением и радостью: „Вы, кажется, первый свободный и ничему не поклоняющийся человек, которого я видел“.
„Между нами Вы – единственно вольный и свободный человек, и душой, и умом, и телом вольный казак, – писал ему Владимир Тихонов в восьмидесятых годах. – Мы же все „в рутине скованы, не вырвемся из ига“. „Первый свободный человек“, „единственный свободный человек“ – сколько нужно было смелости, чтобы в тогдашней России заслужить такое почетное звание.
Свобода Чехова от тирании готовых идей и общепризнанных догматов всякому бросалась в глаза. Даже юный московский студент А. Тугаринов, не отличавшийся большой проницательностью, и тот в одном из своих писем к нему не мог не отметить этой чудесной и редкостной особенности его дарования. „Главный элемент творчества (говорится в письме. – К.Ч.) – чувство личной свободы, – чего нет у русских авторов“, – замечает Ваш профессор Николай Степанович из „Скучной истории“. Очевидно, профессор не читал Вас… То есть из русских писателей вы один обладаете личной свободой.“ О том же говорил Чехову беллетрист В. Л. Кигн (Дедлов) в письме от 21 ноября 1903 года: „Что касается самого важного для крупного таланта, сметь быть правдивым, так это свойство у Вас все растет. Вы смотрите жизни прямо в глаза, не мигая, не бегая глазами. Вы смотрите своими глазами, думаете своей головой, не слушая, что говорят о жизни другие, не поддаваясь внутреннему искушению и видеть то, что хотелось бы видеть. Это искусство самое трудное, а в авторах самое редкое“.
Иван Бунин в своих воспоминаниях о Чехове тоже восхищается его духовной свободой и говорит, что в основе этой свободы было великолепное спокойствие Чехова. „Может быть, именно оно, – пишет Бунин, – дало ему в молодости возможность не склоняться ни перед чьим влиянием и начать работать так беспритязательно и в то же время так смело, без всяких контрактов со своей совестью“. Мне сдается, что одного спокойствия для этого мало: что в рабьем обществе завоевать себе максимум возможной в ту пору свободы, нужна была раньше всего необыкновенная, упорная воля».
11. Перевоспитание семейства
Влияние Антона на жизнь семьи Чеховых со временем становилось всё заметнее. Он воспитывал не только самого себя, но и членов своей семьи. Постепенно изменилось распределение ролей. Брат Михаил вспоминал об этом так: «Так как отец в это время жил у Гаврилова, то волею судеб его место в семье занял брат Антон и стал как бы за хозяина. Личность отца отошла на задний план. Воля Антона сделалась доминирующей. В нашей семье появились вдруг неизвестные мне дотоле резкие, отрывочные замечания: „Это неправда“, „Нужно быть справедливым“, „Не надо лгать“ и так далее».
Стремление Антона к перевоспитанию членов семьи в другом, более возвышенном духе заметно лучше всего по его письмам. Студентом 2-го курса он напишет старшему брату письмо, говорящее о внутреннем чувстве достоинства и о непозволительности его оскорблять: «Александр! Я, Антон Чехов, пишу это письмо, находясь в трезвом виде, обладая полным сознанием и хладнокровием… Если я не позволяю матери, сестре и женщине сказать мне лишнее слово, то пьяному извозчику не позволю оное и подавно. Будь ты хоть 100 000 раз любимый человек, я, по принципу и почему только хочешь, не вынесу от тебя оскорбления… Слово „брат“… я готов выбросить из своего лексикона во всякую пору». Это было первое письмо из тех, которые напишет на эти темы братьям Чехов, – о человеческом достоинстве, воспитанности и самовоспитании, об отвратительности лжи, о сострадательности и мужестве.
Брат Александр в это время уже не жил с семьей. И не только не помогал, но и вел жизнь совершенно безалаберную. Михаил вспоминал: «Мы даже очень редко его видели. Он бесконечно долго учился в университете, и что он в это время делал, чем занимался, мы не знали. У него было два товарища по математическому факультету – братья Леонид и Иван Т. Они были круглыми сиротами, были очень богаты, и душеприказчиком у них был инспектор народных училищ В. П. Малышев, живший в их же доме на 1-й Мещанской. В описываемое время братья Леонид и Иван Т. достигли совершеннолетия и, будучи еще молокососами, приняли от Малышева все имение и капиталы, доставшиеся им от родителей. Начался кутеж. Сорили деньгами, напивались, держали около себя подозрительных женщин. С ними покучивал и наш Александр. Он познакомил с ними и нашего скромного брата Ивана, который держался в сторонке и вел себя так солидно, что резко выделялся на фоне этой развеселой жизни».