К тому же несколько лет жизни в Москве сильно изменили Павла Егоровича Чехова. Он помягчел характером, не бранился, не диктовал свою волю. Свой же собственный уклад оставил прежним: долго молился, ходил к вечерне и заутрене, следил за лампадами. Так же любил порядок, аккуратно записывал самые копеечные расходы, вел дневник. Мать же Евгения Яковлевна менялась мало. Целый день убирала, стряпала, шила, только вечером разрешая себе отдых – погадать на картах. Однако характер ее был по-своему нелегким. При всей своей доброте и душевности («Талант в нас со стороны отца, а душа – со стороны матери») она любила жаловаться на жизнь и обвинять всех подряд в ее тяжестях. Антон называл ее «вечно ропщущей». «Мать клянет нас за безденежье» (1882), «Мамаша жива, здорова, и по-прежнему из ее комнаты слышится ропот» (1885). Таковой она осталась и в поздние годы: «То у нее зубы болят, то она плачет, тоскует по родным местам» (запись слов Чехова в дневнике писателя Б. А. Лазаревского, 1899).
Младшие члены семьи взрослели – вместо гимназических мундирчиков и платьев с пелеринками стали нужны студенческие мундиры и взрослое платье, в котором можно было бы пойти в симфоническое собрание; всем требовались уже отдельные комнаты. Если на Грачевке и Сретенке за жилье платили не более 25 рублей в месяц, то на Якиманке – уже 40, а за «дом-комод» на Садовой-Кудринской – 55. Платили не всегда аккуратно, что отразилось в дарственной надписи на книге «В сумерках» «неисправного плательщика» Антона Чехова домовладельцу доктору Я. А. Корнееву.
Семейные расходы росли – заработки Чехова за ними не поспевали. «100 рублей, которые я получаю в месяц, – писал Чехов старшему брату Александру в 1883 году, – уходят в утробу, и нет сил переменить свой серенький, неприличный сюртук на что-либо менее ветхое. Плачу во все концы, и мне остается nihil [ничего]. В семье ухлопывается больше 50… За апрель я получил от Лейкина 70 руб., а теперь только 13-е, а у меня и на извозца нет».
Бедность отступала медленно. Только в 1885 году, как одно из важнейших событий в жизни семьи, Чехов отметил то, что еще «недавно забирали провизию (мясо и бакалею) по книжке (то есть в долг), теперь же я и это вывел, и все берем за деньги». Унизительны были эти ежечасные проявления бедности. Мелочи, которые не должны замечаться, захватывали непропорционально большую область в сознании, теснили духовное, занимали его место. Влияние всего этого на душу человека Чехов изобразит потом в своих рассказах. Он покажет, как средний человек погружен в быт и так сращен с ним, что ему не вырваться, не выбиться, что он думает о нем ежедневно и еженощно и даже в горячечном бреду будет говорить про новые подметки («Гусев»).
Другие члены семьи старались помогать Антону и зарабатывали как могли и когда могли. Антон же должен был – всегда. «Мне нельзя зарабатывать менее 150–180 р. в месяц, иначе я банкрот» (1883), «Аллаху только известно, как трудно мне балансировать и как легко мне сорваться и потерять равновесие. Заработай я в будущем месяце 20—30-ю рублями меньше, и, мне кажется, баланс пойдет к черту, я запутаюсь… Денежно я ужасно напуган…» (1885). И баланс летел к черту весьма часто. То заработки были не те, что ожидал, то они задерживались редакторами по неведомой причине. Даже путешествуя по югу в 1887 году, он должен был систематически посылать рассказы в газету – писал «через силу, поневоле, чтобы не заставить свою фамилию жить на чужой счет, писал мерзко, неуклюже, проклиная бумагу и перо». Когда деньги из газеты опаздывали, отец об этом сына уведомлял.
Здесь проявляется еще одна очень важная черта характера Антона Чехова – самоотверженность, самоотдача, стремление служить другим. Ведь практически с 16 лет он заботился о своей многочисленной семье. Этого не делали его старшие братья – ни Александр, ни Николай. Их вливания в семью были мелкими и непостоянными. У Антона же была денная и нощная забота о куске хлеба. Не для себя, нет, для семьи. «Писанье, – признавался Чехов брату в 1883 году, – кроме дерганья, ничего не дает мне. 100 рублей, которые я получаю в месяц, уходят в утробу и нет сил переменить свой серенький неприличный сюртук на что-либо менее ветхое».
Осенью 1885 года надо уезжать с дачи, но нечем было расплатиться – «Петербургская газета» не высылает причитающиеся Чехову деньги. Он пишет: «Дождь порет во все лопатки. Бррр!.. Чтобы уйти из-под этого серого облачного свода в тепло и цивилизацию Москвы, мне нужно minimum 200 руб., а в кармане один талер – только… Весна, где ты?!»