А вот письмо 1886 года, когда Чеховы перебрались на самую лучшую свою квартиру – в дом Корнеева на Садовой-Кудринской: «Работы от утра до ночи, а толку мало… Денег – кот наплакал… Не знаю, как у Золя и Щедрина, но у меня угарно и холодно… Денег, повторяю, меньше, чем стихотворного таланта. Получки начнутся только с 1 окт[ября], а пока хожу на паперть и прошу взаймы… Пишу много и долго, но мечусь, как угорелый: начинаю одно, не кончив другое… Докторскую вывеску не велю вывешивать до сих пор, а все-таки лечить приходится! Бррр… Боюсь тифа! Понемножку болею и мало-помалу обращаюсь в стрекозиные мощи. Если я умру раньше Вас, то шкаф благоволите выдать моим прямым наследникам, которые на его полки положат свои зубы» (письмо к М. В. Киселёвой от 21 сентября 1886 года).
Конечно, письмо написано в обычной для Чехова шутливой манере. Но… «понемножку болею…» – это требует пояснения. Первые явные признаки туберкулеза легких проявились у Антона Павловича в 1884 году. «Вот уже три дня прошло, – пишет он 10 декабря, – как у меня ни к селу, ни к городу идет кровь горлом… Причина сидит, вероятно, в лопнувшем сосудике». Читаешь эти строки из письма Чехова, и вспоминается латинское изречение: «Светя другим, сгораю сам!» Знал ли он, что с ним происходит? Верил ли сам в версию о лопнувшем сосудике?
Новый приступ кровохарканья в апреле 1886 года. Чехов пишет: «Я болен. Кровохарканье и слаб… Не пишу… Если завтра не сяду писать, то простите: не пришлю рассказа к Пасхе… Надо бы на юг ехать, да денег нет… Боюсь подвергать себя зондировке коллег… Вдруг откроют что-нибудь вроде удлиненного выдыхания или притупления!.. Мне сдается, что у меня виноваты не так легкие, как горло… Лихорадки нет».
Удивительное свидетельство самоотверженности. Из этого письма уже понятно, что знал Чехов о своей болезни! К чему бы иначе поминать о юге? Но что было ему делать с этим знанием, ему – врачу, который очень хорошо представлял, что сулило это заболевание? Да, нужно было ехать на юг, но ведь денег на такой отдых действительно не было! Все заработанное как в трубу вылетало на семейные нужды. И для семьи он был единственной надеждой и опорой!
В октябре 1885 года, отвечая на приглашение Лейкина приехать в Петербург, Чехов писал: «Благодаря тому что я живу большой семьей, у меня никогда не бывает на руках свободной десятирублевки, а на поездку, самую некомфортабельную и нищенскую, потребно minimum 50 рублей. Где же мне взять эти деньги? Выжимать из семьи я не умею, да и не нахожу это возможным…» И это он пишет не о туризме, а о деловой поездке в Петербург!
Как же было разглядеть этот его глубоко запрятанный, самостоятельно воспитанный, взнузданный и стреноженный мир сложных душевных переживаний? Мир сильной воли и самоотдачи! Внешне он казался этаким беззаботным весельчаком и забавником. Почти всем окружающим, хотя были и исключения. Прежде всего следует упомянуть о прозорливости великого художника И. Е. Репина, который при первой же их встрече в 1884 году уловил существеннейшие особенности чеховской натуры.
«Тонкий, неумолимый, чисто русский анализ, – писал Репин, – преобладал в его глазах над всем выражением лица. Враг сантиментов и выспренних увлечений, он, казалось, держал себя в мундштуке холодной иронии и с удовольствием чувствовал на себе кольчугу мужества». И находил в нем много общего с Базаровым.
Особенно огорчали затруднения с любой поездкой. «Езжу теперь в III классе, и как только у меня останется в кармане 20 р., тотчас же попру обратно в Москву, чтобы не пойти по миру. Ах, будь у меня лишних 200–300 рублей, показал бы я кузькину мать! Я бы весь мир изъездил! Гонорар из „Петербургской газеты“ идет в Москву, семье» (1887).
А. П. Чехов. 1885 г.
А ведь как Антон Павлович любил путешествия! «Жизнь коротка, и Чехов, от которого Вы ждете ответа, хотел бы, чтобы она промелькнула ярко и с треском; он поехал бы на Принцевы острова и в Константинополь, и опять в Индию и на Сахалин. Но, во-первых, он не свободен, у него есть благородное семейство, нуждающееся в его покровительстве… Каждая поездка значительно осложняет мои финансовые дела» (Суворину, 1892).
Все это вместе – многолюдство, теснота, шум, безденежье, «роптанье» матери – временами вызывало раздражение, выливавшееся не в одних чеховских письмах: «Я, каюсь, слишком нервен с семьей. Я вообще нервен. Груб часто, несправедлив…» (1883), «Я, живучи у Вас, пополнел и окреп, а здесь опять расклеился. Раздражен чертовски. Не создан я для обязанностей и священного долга» (Суворину, 1893).